Nabokov vs. Remarque vs. Castaneda
В далекие прекрасные дни, когда трава была зеленее, небо - голубее, а фломастеры - вкуснее, решил одним выстрелом убить трех зайцев. Вечерами без суеты и спешки читал по одному абзацу каждого из произведений как в переводе на русский язык, так и в оригинале: Владимира Набокова "Лолиту", Эриха Марию Ремарка "Три товарища" и Карлоса Кастанеду "Путешествие в Икстлан".
Владимир Набоков "Лолита" / Vladimir Nabokov "Lolita" (1953)
Много слышал, не читал, но решительно пресекаю, осуждаю, порицаю и не одобряю произведения Владимира Набокова. Пришло время ознакомиться с его псевдотворчеством, от которого стены дрожат и рушатся добродетельная мораль и нравственные устои европейской цивилизации. Задумал написать критическую
статью "Лолитовская Набока и Набуквиада Набокова".
Эрих Мария Ремарк "Три товарища" / Erich Maria Remarque "Drei Kameraden" (1936)
Говорят, в колхозе кур доят,
Ремарковские герои пьют коньяк,
разбавленный автолом и нигролом.
Решил прочесть чё-нить из Ремарка и выяснить раз и навсегда, кто круче: Ремарк или Рабиндранат Тагор? Свои впечатления опубликовать в
эссе "Дранат-тагоровский Ремарк".
Карлос Кастанеда "Путешествие в Икстлан" / Carlos Castaneda "Journie to Ixtlan" (1972)
Хочу разобраться с мировоззрением шарлатана и обманщика Карлоса Кастанеды. Не прочел у него ни строчки, но сердце подсказывает, что его союзники и воины - бред сивой кобылы и результат белой горячки спившегося интеллигента. Санчов-пансов нужно знать в лицо. Ознакомлюсь с кастанедовскими записками из сумасшедшего дома, - сочиню
рок-балладу "Пурпурный кастет для Кастанеды".
Читательский эксперимент оказался удачным. Вновь прочел книги, в числе других занимающие на книжной полке в моей памяти особое место.
Владимир Набоков "Лолита" / Vladimir Nabokov "Lolita" (1953)
Первая книга Набокова (1899-1977) написанная в США, на английском языке с расчетом на коммерческий успех. Автор лично перевел ее на русский язык. Хочется выделить описания Набоковым провинциальной одноэтажной Америки конца 40-х годов.
Перечитываю ради возгласа Лолиты:
"Давай похерим игру в поцелуи и пойдем жрать".
Эрих Мария Ремарк "Три товарища" / Erich Maria Remarque "Drei Kameraden" (1936)
Лучшее произведение немецкого писателя Ремарка (1898-1970). Действие происходит в Германии, в городе Берлин, с марта 1928 по март 1929 года. Три товарища — Роберт Локамп (Робби), Отто Кестер и Готтфрид Ленц содержат небольшую авторемонтную мастерскую. Главный герой, автомеханик Робби, познакомился с очаровательной девушкой Патрицией Хольман.
Впечатляющий финал:
— Пат, — сказал я. — Пат.
И впервые она мне не ответила.
...Потом настало утро, а ее уже не было.
Карлос Кастанеда "Путешествие в Икстлан" / Carlos Castaneda "Journie to Ixtlan" (1972)
Четвертая книга Кастанеды из цикла "Обучение у Дона Хуана". В ней присутствует разъяснение, что предыдущие три книги, - "Учения Дона Хуана", "Отдельная реальность" и "Путешествие в Икстлан", - были началом пути, можно сказать, шутливым вступлением к основному обучению магии индейцев. Своего рода компиляция предыдущих книг, хрестоматия иного восприятия реальности.
Вспоминаю цитату из книги:
— Я же вовсе не пытаюсь сделать тебя больным, помешанным, — продолжал дон Хуан. — Этого ты с успехом можешь добиться и без моей помощи. Но силы, которые ведут по миру каждого из нас, привели тебя ко мне, и я пытался тебя научить способу действия, с помощью которого ты смог бы изменить свой дурацкий образ жизни, и начать жить, как подобает охотнику — жизнью твердой и чистой. Потом силы еще раз направили тебя и дали мне понять, что я должен учить тебя дальше, чтобы ты научился жить безупречной жизнью воина. Похоже, ты на это не способен. Но кто может сказать наверняка? Мы так же таинственны и так же страшны, как этот непостижимый мир. И кто сможет с уверенностью сказать, на что ты способен, а на что — нет?
ЕЖЕВЕЧЕРНИЙ дивертисмент и Маракующийся Джаз-бенд
Vladimir Nabokov LOLITA / Владимир Набоков "Лолита"
There she would be, a typical kid picking her nose while engrossed in the lighter sections of a newspaper, as indifferent to my ecstasy as if it were something she had sat upon, a shoe, a doll, the handle of a tennis racket, and was too indolent to remove. Her eyes would follow the adventures of her favorite strip characters: there was one well-drawn sloppy bobby-soxer, with high cheekbones and angular gestures, that I was not above enjoying myself; she studied the photographic results of head-on collisions; she never doubted the reality of place, time, and circumstance alleged to match the publicity pictures of naked-thighed beauties; and she was curiously fascinated by the photographs of local brides, some in full wedding apparel, holding bouquets and wearing glasses.
...Or had this happened during those last two weeks?Tendresse? Surely that was an exploded myth. She sat right in the focus of my incandescent anger. The fog of all lust had been swept away leaving nothing but this dreadful lucidity. Oh, she had changed! Her complexion was now that of any vulgar untidy highschool girl who applies shared cosmetics with grubby fingers to an unwashed face and does not mind what soiled texture, what pustulate epidermis comes in contact with her skin. Its smooth tender bloom had been so lovely in former days, so bright with tears, when I used to roll, in play, her tousled head on my knee. A coarse flush had now replaced that innocent fluorescence. What was locally known as a“rabbit cold” had painted with flaming pink the edges of her contemptuous nostrils. As in terror I lowered my gaze, it mechanically slid along the underside of her tensely stretched bare thighhow polished and muscular her legs had grown! She kept her wide-set eyes, clouded-glass gray and slightly bloodshot, fixed upon me, and I saw the stealthy thought showing through them that perhaps after all Mona was right, and she, orphan Lo, could expose me without getting penalized herself. How wrong I was. How mad I was! Everything about her was of the same exasperating impenetrable orderthe strength of her shapely legs, the dirty sole of her white sock, the thick sweater she wore despite the closeness of the room, her wenchy smell, and especially the dead end of her face with its strange flush and freshly made-up lips. Some of the red had left stains on her front teeth, and I was struck by a ghastly recollectionthe evoked image not of Monique, but of another young prostitute in a bell-house, ages ago, who had been snapped up by somebody else before I had time to decide whether her mere youth warranted my risking some appalling disease, and who had just such flushed prominentpommettes and a deadmaman, and big front teeth, and a bit of dingy red ribbon in her country-brown hair.
Она сидела, как обыкновеннейший ребенок, ковыряя в носу, вся поглощенная легким чтением в приложении к газете, столь же равнодушная к проявлению моего блаженства, как если бы это был случайный предмет, на который она села – башмак, например, или кукла, или рукоятка ракеты – и который она не вынимала из-под себя просто по лени. Глазами она прослеживала приключения своих любимых персонажей на страничке юмора (среди них была хорошо нарисованная неряха-девчонка в белых носочках, скуластенькая и угловатая, которой я сам не прочь был бы насладиться). Любила изучать подробности на фотографиях фатальных автомобильных столкновений. Никогда не сомневалась в реальности места, времени и обстоятельств, будто бы относившихся к рекламным снимкам голоногих красавиц. И до странности увлекалась портретами провинциальных невест, некоторые из которых были в полном венчальном облачении, с букетами в руках и очками на носу.
...Или перемена случилась за последние две недели? Где была моя нежность к ней? Разрушенный миф! Она находилась прямо в фокусе моего накаленного добела гнева. Мгла вожделения рассеялась, ничего не оставив, кроме этой страшной светозарности. О да, она переменилась! Кожа лица ничем не отличалась теперь от кожи любой вульгарной неряхи-гимназистки, которая делит с другими косметическую мазь, накладывая ее грязными пальцами на немытое лицо, и которой все равно, чей грязный пиджачный рукав, чья прыщами покрытая щека касаются ее лица. А меж тем в прежние дни ее лицо было подернуто таким нежным пушком, так сверкало росою слез, когда бывало играючи, я катал ее растрепанную голову у себя на животе! Грубоватая краснота заменила теперь свечение невинности. Весенний насморк с местным названием «кроличьей простуды» окрасил в огненно-розовый цвет края ее презрительных ноздрей. Объятый неким ужасом, я опустил взор, и он машинально скользнул по исподней стороне ее опроставшейся, из-под юбчонки напряженно вытянутой ляжки – ах, какими отполированными и мускулистыми стали теперь ее молодые ноги! Ее широко расставленные, серые как матовое стекло глаза, с лопнувшей на белке красной жилкой, смотрели на меня в упор, и мне казалось, я различаю в ее взгляде тайную мысль, что, может быть, Мона права, и ей, сиротке Долорес, удалось бы меня выдать полиции без того, чтобы самой понести кару. Как я ошибся! Каким безумцем я себя показал! Все в ней было равно непроницаемо – мощь ее стройных ног, запачканная подошва ее белого носка, толстый свитер, которого она не сняла, несмотря на духоту в комнате, ее новый луковый запашок и особенно – тупик ее лица с его странным румянцем и недавно крашенными губами. Эта краска оставила след на ее передних зубах, и меня пронзило одно воспоминание – о, не образ воскресшей Моники, а образ другой, очень молодой проституточки в борделе, много лет тому назад, которую кто-то успел перехватить, пока я решал, искупает ли ее единственная прелесть – юность – ужасную возможность заразиться Бог знает чем, и у которой были точно такие же горящие маслаки, и умершая мама, и крупные передние зубы, и обрывок тускло красной ленточки в простонародно-русых волосах.
Erich Maria Remarque DREI KAMERADEN / Эрих Мария Ремарк "Три товарища"
Sie starb in der letzten Stunde der Nacht, bevor es Morgen wurde. Sie starb schwer und qualvoll, und niemand konnte ihr helfen. Sie hielt meine Hand fest, aber sie wu?te nicht mehr, da? ich bei ihr war. Irgendwann sagte jemand:»Sie ist tot…«
»Nein«, erwiderte ich,»sie ist noch nicht tot. Sie halt meine Hand noch fest…«
Licht. Unertragliches, grelles Licht. Menschen. Der Arzt. Ich offnete langsam meine Hand. Pats Hand fiel herunter. Blut. Ein verzerrtes, ersticktes Gesicht. Qualvolle, starre Augen. Braunes, seidiges Haar.
»Pat«, sagte ich.»Pat!«
Und zum ersten Male antwortete sie mir nicht.
»Mochte allein sein«, sagte ich.
»Soll nicht erst…«fragte jemand.»Nein«, sagte ich.»'rausgehen. Nicht anfassen.«Ich habe ihr dann das Blut abgewaschen. Ich war aus Holz. Ich habe ihr das Haar gekammt. Sie wurde kalt. Ich habe sie in mein Bett gelegt und die Decken uber sie gedeckt. Ich habe bei ihr gesessen, und ich konnte nichts denken. Ich habe auf dem Stuhl gesessen und sie angestarrt. Der Hund kam herein und setzte sich zu mir. Ich habe gesehen, wie ihr Gesicht anders wurde. Ich konnte nichts tun, als leer dasitzen und sie ansehen. Dann kam der Morgen, und sie war es nicht mehr.
Она умерла в последний час ночи, до рассвета. Она умирала тяжко и мучительно, и никто не мог ей помочь. Крепко держа меня за руку, она уже не знала, что я с ней.
Потом кто-то сказал:
— Она мертва…
— Нет, — возразил я. — Она еще не мертва. Она еще крепко держит меня за руку…
Свет. Непереносимо яркий свет. И люди. И врач. Я медленно разжал пальцы. Ее рука упала. И кровь. И ее лицо, искаженное удушьем. Полные муки, остекленевшие глаза. Шелковистые каштановые волосы.
— Пат, — сказал я. — Пат.
И впервые она мне не ответила.
— Я хотел бы остаться один, — сказал я.
— А разве сначала не надо… — сказал кто-то.
— Нет, — сказал я. — Все вон! Не прикасайтесь к ней.
Потом я смыл с нее кровь. Я словно одеревенел. Я расчесал ей волосы. Она остывала. Я уложил ее на свою кровать, укрыл одеялами. Я сидел подле нее и ни о чем не мог думать. Просто сидел на стуле и глазел. Вошел Билли и сел около меня. Я видел, как изменялось ее лицо. Опустошенней, не в силах сделать что-либо, я все сидел и не сводил с нее глаз. Потом настало утро, а ее уже не было.
Carlos Castaneda JOURNIE TO IXTLAN / Карлос Кастанеда "Путешествие в Икстлан"
“Little by little you must create a fog around yourself; you must erase everything around you until nothing can be taken for granted, until nothing is any longer for sure, or real. Your problem now is that you’re too real. Your endeavors are too real; your moods are too real. Don’t take things so for granted. You must begin to erase yourself.”
...“Begin with simple things, such as not revealing what you really do. Then you must leave everyone who knows you well. This way you’ll build up a fog around yourself.”
...“What’s wrong is that once they know you, you are an affair taken for granted and from that moment on you won’t be able to break the tie of their thoughts. I personally like the
