7:15. Проснулся до того, как включилось «я». Несколько секунд смотрел на свою руку, лежащую на одеяле. Чуждый, крабовый объект. Пять фаланг, шрамы, сухожилия. Удивительно, что эта биологическая конструкция подчиняется моей воле. Пошевелил мизинцем. Связь восстановилась, магия исчезла. Снова стал собой — скучная метаморфоза.
Свет в комнате плоский, без теней, как в операционной. Зима за окном перестала быть «красивой» или «жестокой», она просто есть. Белый шум на частоте, которую не берет ухо, но чувствует кость. Снег пахнет не свежестью, а мокрой известью и бинтами.
Пытался записать сон. Слова рассыпались. Вместо смыслов — только фонетика. Слово «надежда» — шершавое, застревает в гортани. Слово «вчера» — гладкое, как обмылок, выскальзывает. Язык стал не инструментом описания, а перегородкой. Я вижу стул, но слово «стул» не прилипает к нему. Предметы стоят в своей пугающей наготе, освобожденные от имен.
В обед чистил мандарин. Взрыв эфирного масла — единственное цветное событие за сутки. Острый, наглый запах жизни ударил в нос, вызвав почти слезы. Не от умиления, а от резкости контраста. Оранжевая шкурка на фоне серого стола — это скандал. Я съел его дольку за долькой, чувствуя, как кислота раздражает язык. Это было реальнее, чем все книги на полке.
К вечеру заметил трещину на оконном стекле. Она делит пейзаж на «до» и «после». В ней преломляется фонарь, распадаясь на спектр. Я долго смотрел в эту точку. Совершенство не требует внимания, оно самодостаточно. А поломка, сбой, трещина — это место, где материя начинает говорить.
Сейчас тихо. Тишина не давит, она просто ждет. Я сижу и слушаю, как остывает батарея — редкие, глухие щелчки. Это морзянка энтропии. Расшифровывать не обязательно. Достаточно просто быть приемником.
