Не могу… — Смотрю на нее, на ее медленно двигающиеся руки, и понимаю, что не в состоянии это контролировать.
— Это хорошо. — Она торжествующе улыбается. — Потому что ты мой.
Ника наклоняется, медленно проводит языком по уздечке, и снова смотрит, а когда через мои сжатые зубы вырывается мат, смеется и говорит.
— Я тоже очень скучала, но… — острый ноготок легонько проводит по всей длине члена. — Я девочка неопытная, ты ведь подскажешь мне, как надо? — шепчет она и смотрит на член с таким восторгом, который я видел только в ее глазах.
От одной интонации, только от этих
слов хочется кончить.
— Бля, Ника… — выдыхаю я и кладу руку ей на затылок, запутываясь пальцами в длинных шелковистых волосах. Давление получается непроизвольным, как и толчок бедер в сторону ее рта. Это так же естественно, как дышать. Ника послушно наклоняет голову ниже, до тех пор, пока ее дыхание не начинает щекотать головку члена.
— Чего ты хочешь, Марк? — шепчет она, касаясь мягкими губами напряженного, готового взорваться ствола. И я хрипло выдыхаю.
— Господи, да возьми же его, наконец, в рот, а то я сдохну.
В ответ раздается тихий смех, и пухлые губы медленно обхватывают головку члена и двигаются вниз. Я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не надавить на затылок сильнее, сжимаю зубы и шумно выдыхаю, когда Ника влажно ведет губами вверх и на секунду отпускает изо рта член, чтобы отдышаться и повторить движение снова, уже смелее, глубже и увереннее.
— Твою ж мать…
— Моя очередь, — говорит он, и я вспыхиваю, как свечка. Секунду назад, когда стояла перед ним на коленях не испытывала ни малейшего смущения, а когда он укладывает меня на диван прямо в туфлях и плавно разводит ноги в стороны, готова умереть со стыда. Я до сих пор не верю, что решилась к нему прийти. И в то, что он меня не прогнал, ну и, по всей вероятности, не прогонит. Об этом говорит его хищная улыбка, когда он одним движением срывает с меня трусики. Лучше ему не знать, сколько я на них потратила.
— Я скучал, — признается Марк и нежно сверху вниз проводит большим пальцем по моим важным складочкам, я выгибаюсь и тихо шепчу сквозь стон.
— Я тоже.
Он не спешит, медленно массирует подушечкой пальца клитор, а я не могу даже связно мыслить, потому что это просто взрыв, фейерверк перед глазами. Кажется, я давно стала зависимой от его пальцев. Я так думаю, пока не ощущаю в себе его язык.
Марк нежно втягивает губами клитор, и меня буквально подкидывает на диване от наслаждения, но ему этого мало и он вводит в меня палец — это так умопомрачительно сладко, что происходящее кажется сном. Его язык вырисовывает восьмерки, а палец двигается во мне в своем ритме, заставляя подлетать на новые вершины блаженства. Это так упоительно хорошо, что я невольно притягиваю его голову ближе, чувствую на себе его язык, его губы и пальцы, и перестаю вообще понимать, где нахожусь.
Меня штормит и качает от влажного ощущения языка между моих ног, он ударяет сильнее, то ускоряет, то
замедляет темп, а я не могу соображать, дрожу всем телом и чувствую, что улетаю в какой-то долбанный космос. Мне на секунду жаль, что я летаю без него. А потом становится все равно, так как меня сметает наслаждение — такое яркое и сильное, что кружится голова.
И такое печатается десятках тысяч экземпляров.
Второй писатель пишет, Достоевский сума сошёл бы!:
– Нет, вполне себе материально! Смотри!
Мышка, держа в руках письмо, забралась в кресло, затем магией перекинула мне распечатанный конверт с печатью налоговой и сложенный лист гербовой государственной бумаге.
Первая мысль – опять какие-нибудь долги десятилетней давности всплыли. С опаской раскрыла лист.
На плотной бумаге размашистым почерком секретаря были выведены слова благодарности, признательность за содействие и гражданскую бдительность, а также извещение, что в течении девяносто банковских дней на мой расчетный счет, указанный в письме, поступит вознаграждение. В размере…
У меня пальцы задрожали, когда увидела ровно выведенную шестизначную сумму. Надо признать, столько золотых монет я не видела за все свои восемнадцать лет. Да даже на бумаге!
– Это за что?.. – несколько заторможено вопросила, вновь перечитывая послание.
– За бдительность, – мышка немного напряглась и нервно разгладила лапками передник. – Гражданскую. Твою.
– Ага… – я, конечно, очень бдительная, но в последние дни мне проявлять ее было просто некогда. То работа, то кровавый ритуал – неделя была расписана по самое не хочу. – И как же я ее проявила?
– Написала в налоговую о том, что у одного господина есть ряд незадекларированных доходов.
– Напомни, пожалуйста, когда я им писала? – уточнила я. Ну мало ли, память после жертвоприношения отшибло, потому что я точно ничего подобного не сочиняла. Зато помню разговор двух заклятых подружек и их коварный план.
Какие рукописи они отберут для конкурса, для издания?
Понимаешь, что такого:
Биенье сердца моего,
тепло доверчивого тела…
Как мало взял ты из того,
что я отдать тебе хотела.
А есть тоска, как мед сладка,
и вянущих черемух горечь,
и ликованье птичьих сборищ,
и тающие облака..
Есть шорох трав неутомимый,
и говор гальки у реки,
картавый,
не переводимый
ни на какие языки.
Есть медный медленный закат
и светлый ливень листопада…
Как ты, наверное, богат,
что ничего тебе не надо.
Они никогда к читателям не допустят. Значит нового ни Шолохова, ни Булгакова не будет. Для Мошенников клиентов всё больше. Такие отборщики страшнее любой цензуры.
