Еврейская тема в творчестве А. С. Пушкина.
В произведениях Александра Сергеевича Пушкина есть упоминания евреев.
В стихотворении «Чёрная шаль» «презренный еврей» сообщает герою, что ему изменила молодая гречанка. Возможно, с этого момента у Пушкина сложилась ассоциативная связь: жид — личность, вызывающая неприязнь, но могущая быть источником достоверной информации.
В трагедии «Скупой рыцарь» молодой рыцарь Альбер обращается к ростовщику так: «А, приятель! Проклятый жид, почтенный Соломон, пожалуй-ка сюда: так ты, я слышу, не веришь в долг».
В «Кишиневском дневнике» есть одна из наиболее пространных характеристик евреев. Поэт отмечает, что во время похорон митрополита ему больше всего понравились «жиды» — они наполняли тесные улицы, взбирались на кровли и составляли там живописные группы.
Чертой, присущей евреям, Пушкин считал их преданность своим верованиям, национальным нравственным устоям.
Особое место в ряду произведений Пушкина о евреях занимает стихотворение «В еврейской хижине лампада…». Отсутствие в нём слова «жид» объясняется тем, что в пушкинское время слово «еврейский» выступало как синоним слова «библейский».
***
У А. С. Пушкина упоминания о евреях появляются в период южной ссылки.
Одно из первых – в стихотворении «Христос воскрес, моя Реввека», которое, согласно помете в одном из автографов, датируется 12 апреля 1821 г.
[left]Написанное в озорной тональности, характерной для молодого Пушкина, оно завершалось таким признанием:
А завтра к вере Моисея
За поцалуй я не робея
Готов, еврейка, приступить –
И даже то тебе вручить,
Чем можно верного еврея
От православных отличить.
Неуважительное отношение к Христу, проявившееся в стихах «Закону бога-человека / Погибшего за мир земной», вызывало неприятие цензуры и из окончательного текста выпало.
Утверждение Л. Онекмана в его статье «Читая Пушкина» напечатанной в «Лехаим» в 1999 г., что Реввека (Ребекка) – девушка, у которой Пушкин, живя в Кишиневе, снимал комнату, полного доверия не вызывает. По сведениям М.А.Цявловского, содержащимся в его «Летописи жизни и творчества А.С.Пушкина», Реввека была дочерью содержательницы трактира в Кишиневе, а останавливался Пушкин в заезжем доме И.Н.Наумова, где позднее был открыт Музей Пушкина. М.А.Цявловским высказано также предположение, что Реввека упоминается и в «Гавриилиаде» («еврейка молодая»).
Но возможно и другое: что «моя Ревекка» обозначает у Пушкина «моя еврейка» и что он дал некой полюбившейся ему еврейке имя одной из героинь романа Вальтера Скотта «Айвенго». Этот роман пользовался в России особой популярностью и отрывки из него, появившиеся в 1820 г. в «Вестнике Европы» и «Сыне отечества», были первыми переводами Вальтера Скотта на русский язык. Известно, что Пушкин называл Ревеккой свою знакомую, жену местного чиновника М.Е.Эйхфельдт, заменяя слово «еврейка» именем скоттовской героини.
В обзорной статье «О романах», появившейся в одном из первых номеров «Северной пчелы», О.М.Сомов, весьма пренебрежительно отозвавшись об остальных женских образах «Айвенго», причисляет «жидовку Ребекку» к «самым блестящим лицам из прекрасного пола, созданным его воображением», причем обаяние героини прямо связывает с выявленной ею «возвышенностию характера в униженном состоянии своего народа».
О внимании и симпатиях, которые она к себе привлекала, красноречиво свидетельствует эпизод проникнутой автобиографическими мотивами повести М.П.Погодина «Адель», герой которой представляет себе такой разговор с любимой женщиной: « – Ну что, Адель, ты прочла Иваное? – “Прочла, благодарствуй, Дмитрий“. – А как тебе понравилась Ревекка? – «Прелесть, прелесть! она вскочила на окошко. И я испугалась, боялась продолжать, закрыла книгу“».
Несколько раньше, чем поэтическое признание в любви к своей Ревекке, но уже в Молдавии Пушкин написал стихотворение «Черная шаль», где «презренный еврей» сообщает герою, что ему изменила страстно любимая им молодая гречанка. «Я дал ему злата и проклял его». Надо думать, проклял, потому что получил горестное известие, но и дал злата: сведения, сообщенные «презренным евреем», подтвердились.
Возможно, с этого времени и сложилась у Пушкина ассоциативная связь: жид – личность, вызывающая неприязнь, но могущая быть источником достоверной информации. Позднее она дважды обнаруживается в автобиографических записях Пушкина. Сначала в заметке «Встреча с Кюхельбекером» «… Я и принял его за жида, и неразлучные понятия жида и шпиона произвели во мне обыкновенное действие; я поворотился им спиною, подумав, что он был потребован в Петербург для доносов или объяснений». Вторично в дневниковой записи 28 ноября 1834 г: «Князь М.Голицын взял на себя должность полицейского сыщика, одевался жидом и проч.».
С течением времени слово «жид» не только появляется в языке Пушкина наряду со словом «еврей», но занимает превалирующее место: первое зафиксировано в «Словаре языка Пушкина» в 41 случае, второе в 13. Оба они использовались им как синонимы. В отдельных случаях выбор того или другого обозначения поддается объяснению, хотя бы гипотетическому, но искать в этом отпечаток отношения к людям определенной национальности – лучшего в одних и худшего в других – занятие совершенно бесперспективное.
Так же, на равных правах, Пушкин использовал слова «поляк» и «лях». Когда он писал в эпиграмме «На Булгарина»:
Не то беда, что ты поляк:
Костюшко лях, Мицкевич лях! –
значит ли это, что к Булгарину он относился лучше, чем к Костюшко и Мицкевичу? И словно для того, чтобы снять сомнения в толерантном отношении к любым нациям, поэт завершил стихотворение словами:
Пожалуй, будь себе татарин, –
И тут не вижу я стыда;
Будь жид – и это не беда;
Беда, что ты Видок Фиглярин.
Нечего и говорить, что национальность никак не влияла на его интимные привязанности. Пушкин называл «еврейками» двух женщин: одной из них была Реввека, второй – уже упоминавшаяся Мария Егоровна Эйхфельдт (урожд. Милло), которой посвящено стихотворение «Ни блеск ума, ни стройность платья», содержащее признание, что она лишила его покоя, но он, увы, не владеет тайной ее пленить. Она настолько врезалась в его память, что и в 1830 г., уже готовясь к собственной женитьбе, он просит Н.С.Алексеева написать ему «о Еврейке, которую ты так долго и упорно таил от меня, своего черного друга», относя ее к числу людей, «близких моему воспоминанию».
В «Кишиневском дневнике» нашла себе место одна из наиболее пространных характеристик евреев: «Третьего дня хоронили мы здешнего митрополита; – во всей церемонии более всего понравились мне жиды – они наполняли тесные улицы, взбирались на кровли и составляли там живописные группы. Равнодушие изображалось на их лицах – со всем тем ни одной улыбки, ни одного нескромного движенья! Они боятся христиан и потому во сто крат благочестивее их».
Напомним в этой связи и сцену из «Истории села Горюхина»: въехала в село бричка, на козлах которой сидел «оборванный жид». «Жители <…> встретили повозку смехом и грубыми насмешками <…> глумились над еврейским возницею и восклицали смехотворно: “Жид, жид, ешь свиное ухо!...“». Пушкин этих насмешников явно не одобряет и называет «безумцами».
Известно, что в пушкинские времена евреи тяготели к определенному роду занятий, который позднее стал определяться как мелкое предпринимательство. Они промышляли ростовщичеством, содержали трактиры, харчевни и другие заведения подобного рода. Естественно, это влияло и на формирование у них определенных черт характера, которые воспринимались как национальные. присущие именно евреям.
Подобные представления оставили заметный след в произведениях и письмах Пушкина: обед «в жидовским трактире», пребывание «в жидовской хате». Для Франца в «Сценах из рыцарских времен» жид – привычное обозначение хитрого купца, стяжателя. Тяга к деньгам выделяет еврея в ряду других национальностей:
Теснится средь толпы еврей сребролюбивый,
Под буркою казак, Кавказа властелин,
Болтливый грек и турок молчаливый,
И важный перс, и хитрый армянин.
Вместе с тем это не обязательно признак достатка. Если в «Братьях разбойниках» противопоставлены «богатый жид иль поп убогий», то в других произведениях мы видели и «оборванного жида», и «лавки грязные жидов». Кстати именно эта поэма начинается колоритной картиной представителей разных наций:
Какая смесь одежд и лиц,
Племен, наречий, состояний! <…>
И в черных локонах еврей,
И дикие сыны степей,
Калмык, башкирец безобразный,
И рыжий финн, и с ленью праздной
Везде кочующий цыган!
Отметим, что если у большинства членов шайки отмечены их отрицательные качества, то у еврея лишь нейтральная черта внешности.
Чертой, присущей евреям, Пушкин считал их преданность своим верованиям, национальным нравственным устоям. В гневной инвективе, обращенной к соотечественнику, сочувствовавшему восставшим полякам и горевавшему, когда они потерпели поражение, он не нашел более подходящего сравнения, чем сказать, что адресат стихотворения «возрыдал, / Как жид о Иерусалиме».
Несколько особое место в ряду пушкинских произведений о евреях занимает стихотворение «В еврейской хижине лампада…». Отсутствие в нем слова «жид», на которое обращал внимание Л.Онекман, объясняется, на наш взгляд, тем, что в пушкинское время слово «еврейский» выступало как синоним слова «библейский». Один из наиболее убедительных примеров – статья П.А.Катенина, вошедшая в его «Размышления и разборы» и начинающаяся словами: «Поэзия еврейская или, лучше сказать, библейская отличается от всех ей современных строгим и важным понятием о божестве».
Так же использовал его и Пушкин, когда писал , что Расин «брал все предметы своих трагедий из римской, греческой или еврейской истории», а в «Гавриилиаде» упоминал «еврейского бога» и «еврейской девы сына». В свою очередь понятие «библейский» ассоциировалось с понятием «ветхозаветный», а значит
Александр Джуга