Как известно, стихотворение «В еврейской хижине лампада…» завершено не было, и о его содержании можно судить лишь предположительно, опираясь на скудные свидетельства современников. Мы знаем, в частности, что на вечере у Кс. Полевого 19 февраля 1827 г. Пушкин говорил о своем замысле на тему «Вечного жида»: «В хижине еврея умирает дитя. Среди плача, человек говорит матери: “Не плачь. Не смерть, а жизнь ужасна. Я странствующий жид. Я видел Иисуса, несущего крест, и издевался“. При нем умирает стодвадцатилетний старец. Это на него произвело б;льшее впечатление, чем падение Римской империи».
«Вечный жид» принадлежал тогда к излюбленным героям времени, это обусловило и упоминание о нем в «Евгении Онегине». Но в стихотворении, в котором ему, видимо, предназначалась центральная роль, его в сущности нет. В последних стихах появляется незнакомый странник с посохом в руке, но кто он, читатель так и не узнает. Зато остается в памяти, с каким сочувственным вниманием описан каждый член еврейской семьи. Семья бедная, и ужин, который старушка ставит на стол, бедный, и освящена хижина одной бледной лампадой в углу. За упоминанием о молодой еврейке, которая плачет «над колыбелию пустой», кроется нерассказанная нам трагедия: в колыбели, видимо, должен был быть ребенок. Невесел и молодой еврей, который сидит, главой поникнув, и «глубоко в думу погруженный». Напрасно старушка зовет их за стол.
Никто нейдет, забыв о пище.
Текут в безмолвии часы.
Уснуло все под сенью ночи.
Еврейской хижины одной
Не посетил отрадный сон.
Что-то должно было измениться в этой безрадостной картине, незнакомый странник пришел сюда не зря, а с определенным намерением и в дверь стучит «рукой тяжелой», но что последовало за его появлением, мы не знаем.
И наконец, – тот единственный случай, когда еврей выступает в произведении Пушкина как полноценный персонаж. Речь, разумеется, о ростовщике Соломоне в трагедии «Скупой рыцарь». Он, конечно, корыстолюбив и думает прежде всего о своей выгоде – иначе и быть не могло, но важнее отметить другое: он умен, проницателен и расчетлив. Он прекрасно понимает, зачем он понадобился Альберу и пространно объясняет ему, почему не может одолжить ему деньги: «весь разорился я, / Все рыцарям усердно помогая <…> Когда б имел я сто червонцев!» и т.п.
Все это или нечто подобное он уже говорил Ивану, который охарактеризовал такую реакцию ростовщика на обращенные к нему просьбы словами: «Жмется да кряхтит», и если он сам решил отправиться к Альберу («Он сам хотел прийти»), то, конечно, не для того, чтобы повторить хозяину уже сказанное слуге. Нет, он идет к нему с собственным предложением, и деньги у него с собой, потому что он готов к положительному исходу разговора.
С далеко просчитанным умыслом он расписывает Альберу вероятность долголетия его отца: «Барон здоров. Бог даст – лет десять, двадцать / И двадцать пять и тридцать проживет он». Этот прогноз приводит Альбера в ужас, и он восклицает: «Ужель отец меня переживет?». Нет сомнения, что он давно задумывался о смерти отца и ждет ее с нетерпением. Утрата надежды на скорую кончину Барона – полный крах его упований на получение наследства, на то, что денеьги отца послужат ему, «лежать забудут».
Но Соломон напоминает ему, что ожидание может быть долгим, что нечего рассчитывать на естественную кончину («дни наши сочтены не нами»), надо принимать меры, чтобы ее ускорить. Он совершенно правильно учитывает полное отсутствие в своем собеседнике каких-либо сыновних чувств, то, что «на бароновых похоронах / Прольется больше денег, нежель слез», и очень медленно и обтекаемо, прощупывая путь к сердцу Альбера и избегая называть вещи своими именами, описывает, как «чудно» действуют капли, «составленные» знакомым аптекарем. На слова Альбера: «Твой старичок торгует ядом» – следует выразительный ответ: «И ядом». Нелегко указать еще хоть один случай, когда союз, служебное слово заключало в себе такое богатое содержание.
Нет сомнения, что возмущение Альбера сделанным ему предложением отравить отца притворно. В действительности испытываемое им смятение вызвано осознанием того, что «жид смел предложить» ему то, чего он в душе алкал сам. «Любящий сын» вполне готов убить Барона. В последней сцене он поднимает брошенную перчатку, что подтверждало готовность скрестить мечи, да не просто поднимает, а жаждет воспользоваться представляющейся возможностью, что вызывает реплику Герцога: «Так и вцепился в нее когтями! – изверг!». Но дать согласие на предложение Соломона ему мешает наличие свидетеля: ведь разговор слышит Иван. Вот он и разыгрывает демонстративное негодование.
Посылая Ивана вслед за Соломоном, Альбер требует от своего слуги «не вводить Иуду этого», протому что запах его червонцев» напоминает Альберу о его собственном грехе. Имя Иуды-предателя оказывается значимым для него самого: «запах ада» как запах наказания перейдет с проклятого еврея на его червонцы, а через них и на Альбера. Как бы он ни старался отождествить Иуду с евреями и в частности, с евреем-ростовщиком, участь Иуды уготована самому Альберу: ведь он, а потом уже ростовщик должен получить вожделенные деньги путем убийства.
Проекция преступного замысла Альбера на преступление Иуды становится совершенно явной. Этим объясняется его трепет, сопровождаемый воспоминанием об Иуде, запах ада, попытка устраниться, переадресовав «иудин грех» ростовщику. Но попытка эта не удается. О том, что Соломон проницательно уловил помыслы Альбера, свидетельствует дальнейший ход пьесы. Спрятавшись во время разговора Герцога с Бароном, Альбер хранит молчание, пока Барон обвиняет его в покушениях на убийство отца, но вмешивается в разговор, когда дело доходит до обвинений в намерении его «обокрасть».
Образуется, таким образом, неразрывная цепь. Да, еврей-ростовщик, стремясь содействовать обогащению Альбера и таким путем получитьу него долг, подталкивает его к отцеубийству и рекомендует ему использовать яд, изготовленный евреем-аптекарем. Но это намерение полностью соответствует переживаниям рыцаря-христианина.
Для уяснения отношения Пушкина к евреям «Скупой рыцарь» дает немного. Известно, что многие евреи в тогдашней России занимались ростовщичеством. Даже не располагая определенным статистическим материалом, можно не сомневаться, что процент евреев среди ростовщиков был намного выше процента еврейского населения в стране. Вводя в трагедию ростовщика-еврея, Пушкин отражал жизненные реалии своего времени, не более того. То, что аптекарь, приятель еврея-ростовщика, одной с ним национальности также вполне естественно. Вспомним, что и в стихотворении «Федор и Елена», вошедшем в «Песни западных славян», еврей также становится соучастником убийства, изготовителем яда, орудием в руках мстительного Стамати. Совет, который дает Соломон Альберу, легко предсказуем. Ростовщик-русский, заинтересованный получить обратно занятые им деньги, мог натолкнуть своего клиента на тот же путь.
Альбер же предстает отнюдь не в выгодном свете. Слова, произносимые им при появлении ростовщика: «Проклятый жид, почтенный Соломон» обличают его лицемерие. Он и не скрывает, что перспектива долголетия его отца вызывает у него ужас, и, как уже говорилось, убить Барона он вполне способен.
Дополнительный материал, существенно проясняющий позиции обеих сторон, содержит статья В.Е.Ветловской «Чем пахнут сребреники Иуды». Исследовательница обратила внимание на факт, ускользавший от ее предшественников: что стих «Как сребреники пращура его» завершается не точкой, а отточием, дающим понять, что взволнованный Альбер не договорил фразу до конца.
«С тех пор как Иуда удавился, тридцать сребреников становятся в такой же мере платой за преступление, в какой и за наказание. Это цена чужой и собственной жизни, в конечном счете – цена “веревки“. Вот почему прерванную Альбером фразу следует продолжить так:
Его червонцы пахнуть будут ядом,
Как сребреники пращура его…
<Веревкой пахнут.>
Но ядом и веревкой деньги пахнут именно для Альбера. Только он (воспользуйся он злодейским советом) и может быть предателем по отношению к родному отцу и только ему грозят муки раскаяния <…> Ростовщик же здесь – в стороне. Он заказывает музыку, под которую другие должны плясать. Для него деньги, чем бы они ни пахли, не пахнут ничем – ни ядом, ни веревкой».
Гипотеза В.Ветловской подверглась анализу в монографии О.Проскурина «Поэзия Пушкина как подвижный палимпсест» (1999), в которой высказан ряд вдумчивых суждений. Он акцентирует, в частности, внимание на том, что Барон сам взращивает ненависть в своем сыне, воспитвает в нем «иудин комплекс». Но и Барон – жертва. Он не всесильный Сатана, а раб сатанинских сил. Иллюзия мощи и всевластия оказывается на деле подчинанием и рабской зависимостью.
«Власть злата» и есть первопричина трагедии. Барон гибнет от «запаха ада», источаемого его сокровищами. Деньги «пахнут адом», но не деньги еврея, в чем хочет уверить себя Альбер, а всякие деньги, в зависимость от которых попадает человек.
Пушкинский подход к персонажам «Скупого рыцаря» органически вписывается в общую характеристику его отношения к евреям. Он смотрел на них глазами человека своего времени, в этом отношении были сильны элементы недоверия и настороженности. Еврей может оказаться шпионом, корыстолюбие может толкнуть его на преступление. Но никаким клеймом для него принадлежность к этой нации не была. К тем или иным представителям гонимого народа он относился с сочувствием и симпатией, а еврейки пробуждали в нем вполне здоровые и сильные чувства. И уж конечно, он был далек от официальных установок, которыми обязана была руководствоваться и цензура, что «жиды не могут и не должны быть добродетельными». Он воспринял европейское отношение к этой проблеме, которое сравнительно скоро стало находить все больше приверженцев и на ни его родине.[/left]
***
[left]Малоизвестное стихотворение Пушкина прекрасно говорит об отношении к России наших СМИ и людей неназываемой националь-ти?
[font=-apple-system, BlinkMacSystemFont, Roboto, "Helvetica Neue", Geneva, "Noto Sans Armenian", "Noto Sans Bengali", "Noto Sans Cherokee", "Noto Sans Devanagari", "Noto Sans Ethiopic", "Noto Sans Georgian",
Александр Джуга