Не испытываю симпатии к Клюеву.
«А Клюев, дорогой мой,— бестия. Очень похож на свои стихи, такой же корявый, неряшливый, простой по виду, а внутри — черт. Хитрый, как лисица, и всё это, знаешь, так: под себя. Славу Богу, что бодливой корове рога не даются. Поползновения-то он в себе таит большие, а силенки-то мало. <...> брось ты петь эту стилизованную клюевскую Русь с ее несуществующим Китежом и глупыми старухами, не такие мы, как это всё выходит у тебя в стихах. Жизнь, настоящая жизнь нашей Руси куда лучше застывшего рисунка старообрядчества. Всё это, брат, было, вошло в гроб, так что же нюхать эти гнилые колодовые останки? [34] Пусть уж нюхает Клюев, ему это к лицу, потому что от него самого попахивает, а тебе нет. < ...>». Есенин С. — Ширяевцу А.В, 26 июня 1920 г.
[34] Намек на строки из ст-ния Клюева «Есть в Ленине керженский дух...» (1918): «Там нищий колодовый гроб С останками Руси великой».
------
«В их союзе Клюев лидировал. В Есенине усматривали женственное начало, в Клюеве – мужественное. Читаем у критика первой «волны» эмиграции Ф. Иванова: «Один – воплощение мужественного, крепости, которая чувствуется во всем: в кряжистости и напористости языка, в скупости и суровости чувства и обилии образов. Это Клюев. Есенин – женственен, мягок, всегда с уклоном в лиризм. Оттого немного расплывчат в чувстве. Тоска Клюева – бесслезна и бессловна. Есенинская грусть увлажнена слезой. Бабье и мужицкое – в русской литературе»'[Иванов Ф. Мужицкая Русь (Николай Клюев, Сергей Есенин) // Русское зарубежье о Есенин. Т. П. С. 10.]. Со временем есенинский лиризм, его половодье чувств как раз и сделали из него того поэта, в котором Б. Пастернак увидел моцартовскую стихию. Это бабье родило великого лирика.... » (Солнцева Н. М. «Странный Эрос»).
Обман образом: «Тихий отрок, чувствующий кротко»... Отрок — был деревенской закалки, жесткой, не знающей пощады и чинов. Про тоску же бесслезную клюевскую — вранье. Любил повыть (и в стихах, и в жизни), как старуха-плакальщица над гробом.
Блажит Солнцева: «В интеллектуальной жизни Есенина Клюев – эпоха, в интимной – эпизод...».
Августа Миклашевская, муза поэта, вспоминает про Клюева иное: «Очень не понравился мне самый маститый его друг — Клюев. По просьбе Есенина он приехал в Москву. Когда мы пришли в кафе, Клюев уже ждал нас с букетом. Встал навстречу. Волосы прилизанные. Весь какой-то ряженый, во что-то играющий. Поклонился мне до земли и заговорил елейным голосом. И опять было непонятно, что было общего у них, как непонятна и дружба с Мариенгофом. Такие они оба были не настоящие. И оба они почему-то покровительственно поучали Сергея, хотя он был неизмеримо глубже, умнее их. Клюев опять говорил, что стихи Есенина сейчас никому не нужны. Это было самым страшным, самым тяжелым для Сергея, и все-таки Клюев продолжал твердить о ненужности его поэзии. Договорился до того, что, мол, Есенину остается только застрелиться...»
«А Клюев, дорогой мой,— бестия. Очень похож на свои стихи, такой же корявый, неряшливый, простой по виду, а внутри — черт. Хитрый, как лисица, и всё это, знаешь, так: под себя. Славу Богу, что бодливой корове рога не даются. Поползновения-то он в себе таит большие, а силенки-то мало. <...> брось ты петь эту стилизованную клюевскую Русь с ее несуществующим Китежом и глупыми старухами, не такие мы, как это всё выходит у тебя в стихах. Жизнь, настоящая жизнь нашей Руси куда лучше застывшего рисунка старообрядчества. Всё это, брат, было, вошло в гроб, так что же нюхать эти гнилые колодовые останки? [34] Пусть уж нюхает Клюев, ему это к лицу, потому что от него самого попахивает, а тебе нет. < ...>». Есенин С. — Ширяевцу А.В, 26 июня 1920 г.
[34] Намек на строки из ст-ния Клюева «Есть в Ленине керженский дух...» (1918): «Там нищий колодовый гроб С останками Руси великой».
------
«В их союзе Клюев лидировал. В Есенине усматривали женственное начало, в Клюеве – мужественное. Читаем у критика первой «волны» эмиграции Ф. Иванова: «Один – воплощение мужественного, крепости, которая чувствуется во всем: в кряжистости и напористости языка, в скупости и суровости чувства и обилии образов. Это Клюев. Есенин – женственен, мягок, всегда с уклоном в лиризм. Оттого немного расплывчат в чувстве. Тоска Клюева – бесслезна и бессловна. Есенинская грусть увлажнена слезой. Бабье и мужицкое – в русской литературе»'[Иванов Ф. Мужицкая Русь (Николай Клюев, Сергей Есенин) // Русское зарубежье о Есенин. Т. П. С. 10.]. Со временем есенинский лиризм, его половодье чувств как раз и сделали из него того поэта, в котором Б. Пастернак увидел моцартовскую стихию. Это бабье родило великого лирика.... » (Солнцева Н. М. «Странный Эрос»).
Обман образом: «Тихий отрок, чувствующий кротко»... Отрок — был деревенской закалки, жесткой, не знающей пощады и чинов. Про тоску же бесслезную клюевскую — вранье. Любил повыть (и в стихах, и в жизни), как старуха-плакальщица над гробом.
Блажит Солнцева: «В интеллектуальной жизни Есенина Клюев – эпоха, в интимной – эпизод...».
Августа Миклашевская, муза поэта, вспоминает про Клюева иное: «Очень не понравился мне самый маститый его друг — Клюев. По просьбе Есенина он приехал в Москву. Когда мы пришли в кафе, Клюев уже ждал нас с букетом. Встал навстречу. Волосы прилизанные. Весь какой-то ряженый, во что-то играющий. Поклонился мне до земли и заговорил елейным голосом. И опять было непонятно, что было общего у них, как непонятна и дружба с Мариенгофом. Такие они оба были не настоящие. И оба они почему-то покровительственно поучали Сергея, хотя он был неизмеримо глубже, умнее их. Клюев опять говорил, что стихи Есенина сейчас никому не нужны. Это было самым страшным, самым тяжелым для Сергея, и все-таки Клюев продолжал твердить о ненужности его поэзии. Договорился до того, что, мол, Есенину остается только застрелиться...»
------
Ревность мучила и сжигала Клюевых-Городецких. Последний, — поползновения его «на нежность» Есенин решительно пресек — ревниво писал: «Клюев овладел Есениным». (Городецкий С. Русские портреты).
------
«Хер-увимы» — с усмешкой говорил Есенин Рюрику Ивневу, голубку из «bohemia».
------
Курьезное: остался Миколай на квартире Галины Бениславской с ночевкой — ночевал у нее в ту пору и Иван Приблудный; Клюев — как все уснули, — пробрался к громадному цыганистому Ивану и «попросил приласкать». Приблудный — парень могутный — врезал со всей богатырской силушкой «дьячку», да и покатился тот по комнате. Хохотал Сергей Александрович наутро.
------
Урнинг сей был по-бабьи плаксив и по-бабьи сентиментален — при внутренней жестокости:
Я солнечно брадат, розовоух и нежен,
Моя ладонь – тимпан, сосцы сладимей сот,
Будь в ласках, как жена, в лобзании безбрежен,
Раздвигай ложесна, войди в меня, как плод.
'
О Сын Мой, краснейшая гроздь и супруг,
<...>
До верного шляха в сияющий рай!
А затем запел «о пробках в Моссельпроме »... Некрепок был в нем дух старообрядчества. Поманили ленинские кущи.
-------
Когда Есенин уходил на свидания с женщинами, Клюев истерически хватал его за руки и кричал «Не пущу!». Есенин — юный, задиристый — грозил ему ножом, чтобы отстал. Как только дефенестрацию не учинил.
-------
Вижу в Клюеве эпигона саманидских лириков на хлыстовсий лад. Дарование его миметическое.
-------
«Отошёл от меня Серега, отошёл, — привычно плаксиво жаловался Клюев. – И в стихах своих насмехался, и когда бывал у меня, спорили и ругались чуть не до драки».
Наговаривал глумливо: «Змию зелёному был подвержен и табачник. Бывало, чуть отвернусь, а он, злодей, от лампадки прикуривает, на псалтыре моём написал безбожные похабные стишки. А псалтырь-то для меня священен. Матушка-покойница меня по нему грамоте учила…»
----
Однако сжимается сердце, когда смотришь на «следственную» фотографию певца платоновской любви (ставшего в ряд безвинно замученных дьявольской свитой Вия). В страшно постаревшем лице уже отсвет иной жизни, впрочем, тоже не обещающей покоя...
Ревность мучила и сжигала Клюевых-Городецких. Последний, — поползновения его «на нежность» Есенин решительно пресек — ревниво писал: «Клюев овладел Есениным». (Городецкий С. Русские портреты).
------
«Хер-увимы» — с усмешкой говорил Есенин Рюрику Ивневу, голубку из «bohemia».
------
Курьезное: остался Миколай на квартире Галины Бениславской с ночевкой — ночевал у нее в ту пору и Иван Приблудный; Клюев — как все уснули, — пробрался к громадному цыганистому Ивану и «попросил приласкать». Приблудный — парень могутный — врезал со всей богатырской силушкой «дьячку», да и покатился тот по комнате. Хохотал Сергей Александрович наутро.
------
Урнинг сей был по-бабьи плаксив и по-бабьи сентиментален — при внутренней жестокости:
Я солнечно брадат, розовоух и нежен,
Моя ладонь – тимпан, сосцы сладимей сот,
Будь в ласках, как жена, в лобзании безбрежен,
Раздвигай ложесна, войди в меня, как плод.
'
О Сын Мой, краснейшая гроздь и супруг,
<...>
До верного шляха в сияющий рай!
А затем запел «о пробках в Моссельпроме »... Некрепок был в нем дух старообрядчества. Поманили ленинские кущи.
-------
Когда Есенин уходил на свидания с женщинами, Клюев истерически хватал его за руки и кричал «Не пущу!». Есенин — юный, задиристый — грозил ему ножом, чтобы отстал. Как только дефенестрацию не учинил.
-------
Вижу в Клюеве эпигона саманидских лириков на хлыстовсий лад. Дарование его миметическое.
-------
«Отошёл от меня Серега, отошёл, — привычно плаксиво жаловался Клюев. – И в стихах своих насмехался, и когда бывал у меня, спорили и ругались чуть не до драки».
Наговаривал глумливо: «Змию зелёному был подвержен и табачник. Бывало, чуть отвернусь, а он, злодей, от лампадки прикуривает, на псалтыре моём написал безбожные похабные стишки. А псалтырь-то для меня священен. Матушка-покойница меня по нему грамоте учила…»
----
Однако сжимается сердце, когда смотришь на «следственную» фотографию певца платоновской любви (ставшего в ряд безвинно замученных дьявольской свитой Вия). В страшно постаревшем лице уже отсвет иной жизни, впрочем, тоже не обещающей покоя...
