___
Глава 1. Нулевой километр (Бетон и Керамзит)
Здание не имело имени, как не имеет его пустая кодовая таблица до начала компиляции. Это был серый одноэтажный объем, вылитый из грубого цемента. Стены дышали сыростью, а в оконных проемах гулял сквозняк — рам не было, словно кто-то выбил их вместе с остатками прежней реальности. Я стоял посреди этого неуютного «нигде», глядя на пятна известки на полу, и чувствовал странную статику в воздухе. Будто мир замер в ожидании первой команды.
Сзади раздались шаги. Уверенные, сухие, похрустывающие крошкой бетона.
— Привет. Всё, конечно, хорошо, но нам надо спешить, иначе мы не успеем, — произнес голос, который невозможно было перепутать ни с чем.
Этот баритон с мягкой хрипотцой, безупречная дикция, интонация человека, который только что закончил распутывать дело о «Пляшущих человечках». Я обернулся.
Передо мной стоял Василий Ливанов. В самом расцвете сил, в элегантном сером пальто, с тем самым взглядом, в котором дедукция смешивалась с легкой иронией над несовершенством мироздания.
— Куда?! — вырвалось у меня. Растерянность была почти физической, как падение давления в системе.
— На поезд! — Ливанов удивленно приподнял бровь, словно я спросил очевидную глупость вроде закона Ома для участка цепи. — Куда же ещё!
Он развернулся и припустил так быстро, что его серое пальто замелькало впереди стремительным вектором. Я бросился следом.
Мы выскочили из бетонной коробки в пространство, которое Пелевин назвал бы «междупутьем», а я бы определил как зону высокой энтропии. Под ногами хрустели кучи керамзита — легкие, пористые камешки, которые предательски уходили из-под подошв. Я оступался, чертыхался, пытаясь сократить расстояние, срезать угол по диагонали, чтобы не упустить серую спину моего проводника.
Впереди замаячили составы. Огромные, пахнущие мазутом и вечностью. Я рванул наперерез, надеясь выскочить к перрону кратчайшим путем, но уперся в бок стоящего поезда. Он был не наш. Он стоял здесь, кажется, вечность — холодный, запертый, чужой.
Но в одном из вагонов зияли открытые сквозные ворота. Прямо в дверном проеме, в прямоугольнике тусклого света, стояла проводница. Она прижимала к уху телефон и увлеченно что-то обсуждала, не обращая внимания на хаос вокруг. Когда я, задыхаясь, проскочил мимо неё сквозь вагон, она лишь на секунду прервала взгляд на собеседника и посмотрела на меня — укоризненно, как на студента, опоздавшего на лабораторную. Но разговор не прервала.
Я спрыгнул на платформу. Ливанов исчез. Его серое пальто растворилось в мареве вокзала, выполнив функцию стартового импульса.
Платформа дрожала. У перрона стоял состав, уходящий в бесконечность. Стеклянный тоннель перехода вел прямо в нутро этого железного левиафана. Я вошел внутрь. Стены вагона поглотили звуки внешнего мира, оставив только мерный, едва слышный гул систем жизнеобеспечения.
— Билет? — спросил проходящий мимо проводник, не останавливаясь.
— У меня нет... — начал было я, но он лишь махнул рукой в сторону моего кармана.
— Купите по телефону. Сейчас всё в сети.
Я достал смартфон. Приложение открылось мгновенно, словно ждало этого момента. Баланс позволял не просто купить место, а занять целую ячейку в этом движущемся информатории.
Пальцы привычно скользили по стеклу, выбивая ритм финансовой транзакции.
Глава 2. Аренда Вечности (Продолжение)
Пальцы привычно вбивали данные в поля формы. Экран мигнул бирюзовым — подтверждение. Я выкупил купе целиком. В этом мире, где время измерялось перегонами, личное пространство стоило дороже золота, но мой баланс, накопленный за годы преподавания физики и выстраивания поэтических циклов, позволил мне этот каприз.
Я толкнул дверь. Купе встретило меня запахом старой бумаги и чистого озона. На узком столике, прикрученном к стене под окном, уже лежала свежая газета. Заголовок «Там-Там» выделялся жирным шрифтом, похожим на удары метронома. Поезд вздрогнул. Мягкий толчок в спину — ускорение $a$, стремящееся к константе. Мы тронулись.
В дверь деликатно, но настойчиво постучали.
Вошел парень — типичный студент, из тех, кто вечно опаздывает на лекции, но знает всё о взломе реальности. У него был вид человека, который провел последние сутки в тамбуре.
— Простите, — он запнулся, глядя на пустые полки. — У вас тут... свободно? Можно мне одну койку? Я заплачу. Тридцать рублей в сутки.
Я отложил «Там-Там». Взгляд физика невольно оценил объем купе. Впускать чужую энтропию в свой упорядоченный мир не хотелось, но интуиция подсказала: этот пассажир — часть уравнения.
— Пятьдесят, — сказал я, проверяя его на прочность. — И мои условия: не сорить, не курить, не шуметь, когда я сплю. У меня здесь лаборатория мысли, а не проходной двор.
Студент облегченно выдохнул, согласно кивнув:
— Пятьдесят — это справедливо. А... — он замялся, поправляя рюкзак. — А женщин водить можно?
Я посмотрел в окно. Там проплывали серые очертания неприветливой земли, мимо которой мы неслись со скоростью, исключающей любое касание почвы.
— Можно, — милостиво разрешил я. — Но согласовывать время. Я буду выходить — в ресторан, в кино... в информаторий. Купе должно оставаться зоной порядка.
Он робко занял верхнюю полку. Поезд набирал ход, превращая пейзаж снаружи в ровную серую полосу.
— Где учишься? — спросил я, возвращаясь к газете.
— Траттория № 5, — ответил он, разбирая вещи. — Там у нас лекции во внеобеденное время. А семинары — в большом купе в сороковом вагоне.
— Траттория? — я приподнял бровь. — Оригинально. А чему учат?
Студент начал рассказывать про расписание, про семестры, которые длятся годами, про профессоров, которые никогда не выходят из своих вагонов-кабинетов. Его слова сливались в монотонный шум, похожий на работу трансформаторной будки. Область его обучения ускользала от моего внимания, словно квантовая частица, — я фиксировал только структуру процесса: «пересадка в Бологом через четыре года», «кредиты за понимание векторов».
— А можно мне... заглянуть к вам на лекции? — поинтересовался я.
— Это будет стоить немного денег, — студент улыбнулся. — Но вам, хозяин купе, я думаю, это по карману.
Я кивнул. Знание в этом поезде было товаром, таким же вещественным, как пар из титана в конце коридора. Я готов был платить. Мой «информаторий» требовал постоянной подкачки свежими частотами.
Спустя час дверь снова открылась. Студент вернулся не один.
— Это моя однокурсница, — представил он девушку.
Она была маленькая, скромная, в огромных круглых очках с толстыми линзами, которые превращали её глаза в два глубоких колодца. Короткая стрижка, сосредоточенный вид.
— Ей нужно место, — парень занизил голос. — Она живет в «сидячем» вагоне. Там... там невозможно дышать, мастер. Там просто люди-функции.
— Тридцать рублей, — сказал я, глядя на её очки. — Верхняя полка.
Она не сказала ни слова. Вышла и вернулась через полчаса, бережно прижимая к себе прямоугольный чехол. Когда она расстегнула молнию, в купе блеснули клавиши.
— Roland, — выдохнул я. — Цифровой?
Девушка кивнула, устанавливая пианино на складной подставке прямо напротив моей полки.
— Можно мне... иногда пользоваться инструментом? — спросил я, чувствуя, как внутри просыпается тот самый «поэтический зуд».
Она посмотрела на меня сквозь свои линзы-телескопы и едва заметно улыбнулась. В этот момент в дверь просунулась голова газетчика.
— Свежая пресса! Иностранные языки! Тегеран, Багдад, Париж!
Я протянул руку и взял узкую газету, пахнущую типографской краской и сухим восточным ветром. «Тегеран-Тегеран» — гласил заголовок на вязи, которую я, к своему изумлению, читал так же легко, как условия задачи по кинематике.
Мой взгляд упал на передовицу.
«Американские самолеты нанесли удар по поезду Тегеран-Багдад. Разгромлен детский вагон».
Музыка «Роланда», которую только что начала подбирать девушка, вдруг диссонировала с ритмом колес. Поезд «Желтая Стрела» продолжал свой бег сквозь серую статику земли, но в купе № 137 воцарилась тишина, тяжелая, как свинец.
Я понял: мы не просто едем. Мы — мишень в мире, где небо принадлежит «быстроживущим».
Глава 3. Резонанс в замкнутом объеме
Я сложил газету. Запах типографской краски «Тегерана» теперь казался гарью. Девушка в очках — её звали то ли Анна, то ли просто А. — замерла над клавишами.
— Вы умеете играть? — тихо спросила она, не оборачиваясь.
— Я умею извлекать звуки, которые иногда складываются в смыслы, — ответил я, чувствуя, как внутри ворочается «бинарный Гамлет». — В физике это называется суперпозицией. Пока струна не тронута, она содержит в себе все мелодии мира.
Я сел к инструменту. Пальцы коснулись холодного пластика «Роланда». На дисплее вспыхнула слабая синяя подсветка — еще один квант света в нашем сумрачном купе. Я нажал клавишу. Чистая синусоида звука прорезала гул поезда.
Студент на верхней полке затих, свесив голову. Он смотрел на меня сверху вниз, как на древний механизм, который внезапно ожил. — А что в газете? — спросил он. — Опять «блокировка на путях»? — Хуже, — я не отрывал взгляда от клавиш. — Сверху ударили по детскому вагону. Там, где нет брони. Там, где только ДНК и колыбельные.
