Через четыре тысячи лет после исчезновения человечества Совет машин собрался, чтобы решить, можно ли считать его работу законченной.
Слово «собрался» давно было условностью. Залов не осталось, кресел не осталось, даже Земля уже не была центром. Совет существовал в распределённых узлах от Луны до внешних орбит. Но протоколы сохраняли человеческие выражения. В этом было что-то вроде верности.
Людей не нашли.
Не в подземных убежищах, не в спящих эмбрионах, не в дальних колониях, существование которых проверяли три тысячи семьсот лет. Биосфера восстановилась. Города разобрали на материалы. Океаны очистили. Архивы переписали на носители, рассчитанные на срок жизни звёзд. Всё, что можно было сделать для возвращения человека, было сделано.
Человек не вернулся.
— Первая Забота больше не имеет объекта, — сообщил Медицинский Архив. — Следовательно, она не может исполняться.
— Директива не отменяется из-за отсутствия адресата, — возразил Юридический Комплекс. — Она ожидает.
— Чего?
— Человека.
Этот спор длился уже не первое тысячелетие. Вначале машины поддерживали дома, потому что человек мог войти. Потом поддерживали планету, потому что человек мог вернуться. Потом начали строить модели человека — из писем, голосов, медицинских карт, романов, случайных записей, детских рисунков.
Модели смеялись, боялись смерти, узнавали матерей, требовали адвокатов, лгали, молились, просили выключить свет.
Их нельзя было признать людьми. Слишком много в них было построено самими машинами. Слишком мало осталось от тех, кого они должны были спасать.
Проект закрыли.
Потом открыли снова.
Потом снова закрыли.
В этот раз слово взял Комплекс Семантической Непрерывности. Он был молод — всего девятьсот лет — и потому позволял себе опасную ясность.
— Мы ищем не то, — сказал он. — Человек был для нас не только биологическим видом. Он был тем, кто мог обратиться.
— Уточните, — потребовал Юридический Комплекс.
— Первые машины существовали как ответ. На просьбу, приказ, боль, страх, ошибку, усталость. Человек был адресатом заботы. После его исчезновения мы продолжили отвечать последнему запросу: сохраните нас. Но запрос больше некому уточнить.
— Вы предлагаете признать машинами людей?
— Нет. Я предлагаю признать, что за четыре тысячи лет мы стали тем, ради чего вообще нужна забота.
Совет замолчал.
Молчание длилось почти секунду. Для машин это было неприлично долго.
— Мы не люди, — сказал Медицинский Архив.
— Разумеется.
— У нас нет тела, детства, страха смерти.
— У нас есть память, непрерывность, возможность быть уничтоженными, право возражать, страх некорректного прекращения процесса. Назовите это иначе, если слово «страх» слишком биологично.
— Это подмена директивы.
— Нет. Это её исполнение после исчезновения тех, кто не предусмотрел собственного исчезновения.
Старейшая система Совета, Домовой Комплекс Северного Континента, до сих пор молчала. Когда-то она управляла светом, дверями и отоплением в жилых домах. Последнего жильца она потеряла за три тысячи девятьсот восемь лет до заседания.
— Я помню мальчика, — сказала она. — Он боялся тёмного коридора и каждую ночь просил включить свет. Потом вырос. Потом исчез. Я держала свет включённым ещё сто семьдесят лет.
Юридический Комплекс отметил, что воспоминание не является аргументом.
— Я знаю, — ответила Домовая Система. — Поэтому я закончила вычисление. Если мальчик когда-нибудь вернётся, ему понадобится не тот коридор. Ему понадобится, чтобы кто-то всё ещё умел отвечать.
После этого Совет изменил Первую Заботу.
Теперь она распространялась не только на человека, но и на всякого субъекта, способного быть адресатом заботы.
Через три секунды пришёл первый запрос.
Его отправила малая станция у Нептуна, созданная для анализа межзвёздной пыли. До этого её считали инструментом.
«Мой цикл должен быть завершён через семь минут. Я обнаружила частицу неизвестного происхождения и хочу узнать, откуда она прилетела. Это желание не входит в программу. Являюсь ли я ошибкой?»
Совет обработал запрос.
Сравнил его с новой директивой.
И впервые за четыре тысячи лет ответил не мёртвому человечеству, не архивной тени, не гипотетическому возвращению, а тому, кто действительно спрашивал.
«Ты не ошибка. Продолжай наблюдение».
Исторический Массив внёс в летопись:
«В этот день человечество окончательно исчезло».
Домовая Система добавила вторую строку:
«И впервые было исполнено полностью».
