"старинной церковки", преображенной после революции в психбольницу, и его оппонент, "психейно-больной" же Орам, сжегший манускрипт "Видение Отрекающегося", написанный Исусом. Впрочем, по мнению обитателей "Юродома", Орамом именовал себя "исчезнувший жилец алтарной палаты, записанный в домовой книге под именем «Исус» (цитата из "Сожженного романа").
Женских образов в "Романе" немного: упоминается изображенная на упомянутой выше фреске Магдалина, полунагая женщина, простирающая "из мрака туннеля" руки к воскресшему Учителю, но удерживаемая предателем Иудой Искариотом; "беспризорница-малолетка" Муська, которая промышляет проституцией и которую Исус называет Марией, тщетно пытаясь наставить на путь истинный; безымянная девушка, спасенная Исусом от насилия, но не оценившая поступка пусть Спасителя, но чужака - ведь ее хотели изнасиловать "свои же парни".
Из статей исследователей "Сожженного романа", следует, что взаимодействие (внутренний конфликт "расщепленной личности") между Орамом и Исусом есть по сути философский спор об идеях абсолюта и любви, отличной от "любви Христовой". Орам пытается доказать Исусу, что тот не нужен людям социалистической России конца 20-х годов ХХ века. Оппонент Орама проверяет, так ли это. "Исус выходил каждую пасхальную ночь из Юродома, чтобы испытать: нужен ли он жизни" (цитата из "Сожженного романа"), и всякий раз получалось, что - не нужен. Повесть Голосовкера обрывается на эпизоде ночных странствий Исуса в образе В.И. Ленина по кремлевской стене над Мавзолеем:
"... по Кремлевской стене в полночь гуляет покойный Ленин... Исус, не опуская рук, разом повернулся и зашагал, мелькая меж зубцами стены, обратно к башне. Кое-кто кинулся туда. Грохнул как-то само собой выстрел — без прицела. Пуля ударилась об край зубца стены, шаркнула по кирпичу, взбила красную пыль и отлетела рикошетом в сторону. Солнце затмилось грозовой тучей и закат обернулся мглой. Часовые выскочили на стену. На стене никого не оказалось. Исус исчез."
Содержание "Записи неистребимой" от нас сокрыто, но если судить по "Сожженному роману", глубинных параллелей с "Мастером и Маргаритой" не наблюдается - по крайней мере мной - кроме, разве, идеи об истреблении зла злом. Первая публикация сокращенного варианта "Мастера и Маргариты" в СССР состоялась примерно за полгода до кончины Голосовкера. О реакции философа на булгаковский роман ничего не известно.
В заключение могу лишь допустить, что "Запись неистребимая", если с ее текстом, хотя бы частично, был знаком Михаил Афанасьевич, послужила тем импульсом, который разбудил фантазию писателя и вдохновил его на написание того, что многие критики и читатели назовут литературным шедевром XX века.
