Герман Гоппе. Стихотворения

У старушек блокадных особенный день – пенсионный...

У старушек блокадных особенный день – пенсионный.
Он не праздник – начало рассчитанных праздничных дней.
И бездомных котов на обед позовут поименно,
И безродных собак обогреют заботой своей.

Есть божественный дар: самым малым накормят бродячих.
Есть божественный дар: добрым словом соседке помочь.
А что сами не сыты, так это не многое значит.
Даже сны о блокаде приходят не каждую ночь.

И таинственным знаньем их окна отыщут синицы,
Простучит из бессмертья прощальный призыв журавля.
И конечно, застывшая форточка сможет открыться,
И в неё не повеет январским морозом земля.

Незаметны совсем, для весёлого взгляда тем боле.
Так походка легка, что как будто не снег, а трава.
Есть лекарство лекарств: жить на свете не собственной болью.
Одинокость судьбы с отчужденьем не знает родства.

И чего стоят речи вождей, сединой убелённых,
И бессчётных вельмож – от светил до сплошных дураков.
И зачем нам ровнять меценатский кураж миллионов
С ручейком пенсионных, но трижды святых медяков…

Ну а мы суетимся, судачим, мелькаем, а вроде
Понимаем, что рвётся какая-то главная нить.
А когда в дальний путь мы последних блокадниц проводим,
Вздрогнет Санкт-Петербург и не сможет по-прежнему жить.


Однажды у старых окопов

Чудо из реальности суровой,
Вымысел, помноженный на грусть…
Юность спросит: «мне вернуться снова?» –
«Невозможно…» – «Хочешь, возвращусь?» –

«И такой же точно будешь?» – «Буду.
Повторюсь, не пропустив ни дня.
Вот чудак, ведь ты поверил в чудо,
Что ж тебе не веровать в меня?!»

Сосны покачнутся. И тревогу
Вынесет простуженный мотив
На одностороннюю дорогу,
На одноколейные пути.

Под ногой камней возникнет ропот.
С тяготением земным не в лад
С бруствера осевшего окопа
Медленные камни полетят.

И уже движеньем увлечённый
Прошепчу: «Ты воскресишь друзей?»
А она спокойная: «О чём ты?
Я тогда не стала бы твоей.

Впрочем, ладно, им в могилах тесно.
И уж раз завёл об этом речь,
Пусть твои товарищи воскреснут,
Пусть встают, им снова в землю лечь…»

И предсмертной болью обжигая,
Ударяет ледяное – «пусть».
«Врёшь! – кричу. – Ты не моя – чужая.
А моя не скажет: «Возвращусь».


Старый дом на улице Восстания

Памяти мамы моей – Зинаиды Константиновны

Девятнадцатый номер трамвая
Поворот совершает крутой.
Прибываю в девятое мая –
Не в победный, а в сорок второй.

Сердце сжало внезапным испугом.
Узнаю перекрёсток с трудом,
Там, где острый отсутствует угол,
Плавной линией – новенький дом.

В прошлый век он вписался тактично,
Нет вины у него никакой
Пред исчезнувшим домом с кирпичной
И почти что слепою стеной.

Но к стене этой мама припала,
Прикоснулась лицом наугад.
Оставалось до булочной мало,
Как в той песне – четыре шага.

И немного совсем до крапивы,
До письма моего, до тепла, -
Нет, прижалась к стене молчаливо,
Из блокады неслышно ушла.

И в наследство, в ладони разжатой,
Чью-то жизнь обещая хранить,
Двадцать три на талончиках даты –
Послемамины майские дни.

…Новый дом рассиялся огнями.
Старый – в сердце моём затаён.
Он стоял здесь, как памятник маме,
Никакого теперь у неё.