Проблема две тысячи двадцать три: был cosmos, а стала дыра внутри. Был голос, взлетающий до небес, был голос…
Теперь только он и есть.
Был голос, поющий любовь как смерть, слепящую тьму и бездонный свет, был голос — а стало наоборот: теперь сама смерть ему запоет.
Сама запоет, пригласит на вальс, сама соблазнится разрезом глаз, скульптурностью рук, высотою скул…
У смерти, увы, безупречный вкус.
… Был голос — останется только он. Хмельной-обжигающий, как бурбон, прозрачный и ласковый, как вода…
Овации.
Занавес.
Навсегда.
|
