* * * Я люблю эти дни, когда замысел весь уже ясен и тема угадана,
а потом всё быстрей и быстрей, подчиняясь ключу, –
как в «Прощальной симфонии» — ближе к финалу — ты помнишь,
у Гайдна —
музыкант, доиграв свою партию, гасит свечу и уходит— … . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . … — музыканты уходят —
скоро скрипка последняя смолкнет в руке скрипача —
и последняя флейта замрёт в тишине — музыканты уходят — скоро-скоро последняя в нашем оркестре погаснет свеча… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . (Юрий Левитанский)
налегке
Каждый человек — прекрасен, пока он не докажет обратное Идём с тобою налегке, — мы взяли в путь одну надежду. Моя рука — в твоей руке, сгущаясь, ночь объятьем нежным не станет нам чинить преград, не испугает темнотою. Мы вышли вместе — наугад, намереваясь путь освоить, – вдруг, если станет угрожать нам не́кто — кто-то ниоткуда, — друг друга сможем поддержать, когда война... И станет худо. Швырнуло нас в бесстыжий век, но знаем мозга паренхи́мой: прекрасен каждый человек, пока в нём дух непримиримый, всему враждебный, крепко спит. Но горе, если он проснётся! Из человека троглодит, лишённый чести, благородства, извергнется с шипеньем зла и дорастёт до минотавра, — он выжжет всё вокруг дотла, чтобы "геройствовать" на лаврах! А мудрый скажет: «Бес — в ребро отродьям лживой пропаганды!» – ведь если в мир идёшь с добром, то Небесами ты оправдан… …Покрепче руку мне сожми, мы будем вместе в зной и стужу, давай останемся людьми и слово чести не нарушим. Чеканя твёрдо каждый шаг, не отклонимся ни на йоту. Ведь самый страшный лютый враг — тот, что ВНУТРИ сморён дремотой.
Игорь Бирюков. Танцуй, моя детка Танцуй, моя детка, сквозь окрики: Остановись!
Сквозь битость стекла и убитость досо́к паркета.
Здесь каждое Па продолжает собою жизнь,
А всякий, кто пал, на мгновенье забыл про это.
Танцуй Айседорой, неси этот милый вздор.
Танцуй марафоном, как брат и сестра Мичло́вски.
Танцуй вне себя, чтобы смыть чумовой позор
От Витта Святого и плясок его чертовских.
Танцуй, моя детка, в протезных госпиталях,
За всех, кто не может, не хочет, не видит пользы.
Как вечно танцующий Шива, поправший прах,
Кидает свой танец в огонь не меняя позы.
Танцуй в «Лебедином» скрещением рук и ног.
В испарине озера Чад и на льду Байкала.
В отсеках подлодок, что в порт не вернутся в срок.
Танцуй под водой, если места на суше мало. Танцуй словно небо в блестящих пайетках птиц.
В кровавых пуантах расцветших привольно маков.
В зрачках полумёртвых, без всякой надежды, лиц.
Танцуй словно луч, выводящий людей из мрака.
Танцуй, чтобы бабочкой сесть на ладонь Христа
И хоть на мгновенье дать крыльями дуновенье.
Танцуй черновик или белый покой листа.
Танцуй мимо ритма, как в этом стихотвореньи.
Танцуй в пересыльных под взором сторожевых,
Под вальсы собачьи, чтоб суки скулили в зависть.
Танцуй, понимая, что дальше — для неживых,
Поскольку в живых никого уже не осталось.
Танцуй в одиночку, теряя и дух, и плоть,
Где музыки нет... Но откуда-то с небосвода:
«Танцуй, моя детка, – прошепчет тебе Господь, – СВОБОДА». * * * Вот мною не написанный рассказ.
Его эскиз. Невидимый каркас.
Расплывчатые контуры сюжета.
А самого рассказа ещё нет,
хотя его навязчивый сюжет
давно меня томит, повелевая — пиши меня, я вечный твой рассказ, пиши меня (и это как приказ), пиши меня
во что бы то ни стало!.. Итак, рассказ о женщине. Рассказ
о женщине,
которая летала,
и был её спасительный полёт
отнюдь не цирковым аттракционом,
а поиском опоры и крыла
в могучем поле гравитационном
земных её бесчисленных тяго́т… Таков сюжет, уже который год
томящий мою душу неотступно —
не оттого ль, что, как сказал поэт,
я с давних пор, едва ль не с детских лет,
непоправимо ранен женской долей,
и след её, как о́тсвет и как свет,
как марево над утренней рекою,
стоит почти за каждою строкою, когда-либо написанною мной?.. Таков рассказ. Его сюжет сквозной.
О чем же он? О женщине. Одной. (И не одной).
Навязчивый сюжет,
томящий мою душу столько лет,
неумолимо мне повелевая —
пиши меня,
я вечный твой рассказ,
пиши меня
(не просьба, а приказ),
я боль твоя, я точка болевая!..
И я пишу. Всю жизнь его пишу.
Пишу, пока живу. Пока дышу.
О чем бы ни писал — его пишу,
ни на мгновенье не переставая.
