Да, сгинула та Муза в облаках,
Что пела о любви, мечтах, покое.
Ей жгли глаза разорванные нервы,
И пахло не стихами, смрадом ран.
Взяв визг металла, грохот кононад
Ту флейту, что звучала так невинно.
Она бежала – путь её не свят,
Сметая след метлою пыльной.
А здесь? Здесь правда встала во весь рост,
Не в шелках прежних – в саже и крови.
Ей не нужны ни лютня, ни погост
Для песен, что рождаются из боли.
Её устав – не отрифмованный сонет,
А сводка, стон, проклятье, спецзаданье.
Её перо – осколок или штык,
Её чернила – соль людских страданий.
Она не просит лавров, не боится
Того, что глотку ей сорвёт очередной прилёт.
Ей чуждо то, что прежде могло сниться –
Ей видеть боль земного ада надо.
Она стоит в воронке, у руин,
Где воздух весь обвит свинцом и тленом.
И вместо лир – лишь скрежет от машин
Над телом, ставшим серым палантином.
Она не лжёт про "доблесть" и "награды",
Не красит чёрный дым в лазурный цвет.
Она твердит: "Смотри! Вот это следы ада!
Вот та цена, что платит ночи свет!"
Она кричит сквозь гул и пересвист:
"Здесь жизнь искромсана, не слава!"
Её стихи – не звон пустых наград,
А память, выжженная на челе кровавом.
Пусть старая удрала в царство крыс,
Пусть ей там сладко с теми, кто не спит.
А Наша Муза – здесь. Чей облик – чист,
Окопный, взгляд – как сталь, что не простит.
Она поёт не для ушей врага,
А для живых, что выжили в аду,
Для мёртвых, чья не кончится тоска,
Для тех, кто правду выстрадал в бою!
|
