Вот всё б ничего, но изрядно достало иканье,
и я до предболья сдавил указательный палец.
Наверно, меж ним, диафрагмой, корой и гортанью
проходит какой-то чудесный нейронный каналец.
Колышутся шторы, гортензия и паутина,
кружатся пылинки, гонимые всеми ветрами;
Людовик-одиннадцать с Квентином не Тарантино
из книги открытой приходят сюда вечерами.
Три дня и три ночи сижу в этом склепе руинном.
Что тут позабыл я? Что здесь мне, казалось бы, надо?
Ведь вон же, с балконом, с ветвями рогов над камином,
просторно-живое новьё возвышается рядом.
Мне надо! Недаром его уберёг я от слома!
Слепое, неясное что-то сюда меня тянет...
И лишь открываются двери знакомого дома -
сошедшее прошлое будит уснувшую память:
вот виды видавший столовый буфет из массива -
ручной изготовки вещица от верху до низу -
он выполнен плавно, искусно, легко и красиво.
В нём бабушка, будучи юной, хранила сервизы.
Вот письменный стол - нескладное дитя лихолетий.
За ним я под лампой зелёною делал уроки.
Здесь были прочитаны лучшие книги на свете
и были написаны самые светлые строки.
Большая кровать, что сработана честно и прочно,
всё так же мягка и уютна. А было когда-то:
на ней приснопамятной зимней метелистой ночью
принцесса под пенье пружин оказалась зачатой.
На застланной бархатом крышке резного комода
громадится стопками мёртвая видеотека,
а рядом - божок восемьсот предпоследнего года
и фотоальбом середины двадцатого века...
Мой маленький дом! Ты и сам - воплощенье былого:
здесь печка дымит и безбожно скрипят половицы.
Но как объяснить, что ночами мне снова и снова
лишь в этой обители милое, доброе снится?
Мне дороги тени твои и твои отголоски.
Мой призрачный плен, никогда я тебя не покину!
И завтра же я поменяю скрипучие доски,
и печкой дымящей займусь... И сниму паутину...
|
