Поэт, доживший до седин,
От морфия не павший или на дуэли,
Из девяти томов стихов разборчив лишь один,
И сдачи флаг, и красный плащ быку – ему лист белый.
Его учитель через много сотен лет
Наставил, что пиит поёт и средь пустыни,
Где ветер шлёт песок в лицо, и больше нет
Ни одного, кто вспомнит о тебе хотя бы имя.
О, да! Всё так, кто есть я, чтоб с великим спор вести?
Он светоч, гений, состоявшийся герольд эпохи,
И каждый сердца достигал стрелой из лука стих,
Его коллеги были и редки, и плохи.
Но об «одном в пустыне» – лишь пинок не влезть в петлю,
И в руки седловище, флаг чтоб вбить над Эверестом.
А если вбил, отпущенной вершины смял броню,
Но не услышанным быть так же в спину давит крест мой?
...
Глухонемой мир щедро очертил фигуру мелом.
Внутри разорванный, хоть внешне невредим,
От морфия не павший или на дуэли
Бредёт поэт, увы, доживший до седин.
|
