Тарантеллой лечили от паучьего укуса,
А поэзией лечатся от зимы,
От хтонической зги и первородного искуса,
И злобы застарелой снимают швы.
Когда в ушах звенит тишина больничной палаты,
А в груди ноет известковый склероз,
Стих — это скальпель, что вскрывает нарыв без оплаты
И лечит экзистенциальный психоз.
Видишь строку — и сквозь рёбра, как в простуженном морге,
Пробивается лучик, будто укол.
И твой ангел-хранитель, устав от едкой тревоги,
Вдруг пишет «годен» в строевой протокол.
Но выписка к свету — опасней щемящей болезни:
Мир режет глаза, как цветастый притон.
И тянет назад, в тот уют, где мечты не исчезли,
Где боль — это друг, а не просто трезвон.
Ты ищешь стихи, что от истин горчат, как микстура,
Чтобы вскрыть затвердевший шов на висках,
И снова — сквозь боль, сквозь магическую процедуру —
Услышать свой пульс в параллельных мирах.
Поэзия — яд, а не только слащавый сиропчик,
Прививка от сна и душевных оков.
Она, как тарантул, кусает в розовеющий копчик,
В танце спасая от твоих же следов.
Когда отзвучит в голове тот хмельной анальгетик,
На веках застынет кристаллами соль,
Поймёшь, что спалил ты в горячке души лазаретик,
Прах святынь разбросав — гремучую боль.
И в этом плацебо — в наивном, высоком искусстве
Есть скрытое, ради чего мы живём:
Чтоб в полном абсурда и праведном, искреннем чувстве
Сказать: «Как красиво мы все здесь умрём!»
|
