На поле Солнца шумящем пшеничном
Вороны садились тучами,
Пели нiч яка мiсячна.
То день, то ночь.
Но жар под темью расходящейся не гас,
Напротив — он от взмахов голосил
дневного ада чище,
Словно пещерная Луна, огромней в сто раз,
Я жмурился от дикого кострища.
Что там за пляски варваров
Или пионерский черный слет?
Спасение ворон — как темный переход
К заваленному книгами столу.
Я мог помочь в квартирной клетке
Хотя бы ей, забившейся испуганно в углу,
Подраненной, обугленной розетке,
Отдать любовь,
ум выливая нА поле загробное из аута,
Когда обширных стай германский гений
подобием умляута
Терзал своих же букв макушки
От голода или бесцельно,
Меняя песенные всхлипы Гейне
на крики в поле Целана,
Будто мясник зашел в коровник.
Но шага нет, не так, во вне, и ты теперь мой кровник,
По небесам, тряся пылищем звездным,
Крылом пронесся краснощекий Як,
Хочешь, вяжи на палец волос моих терновник,
Я чувствую еще как.
Отсюда выход: улица, ведущая на холм,
Где зарождалась эта местность скорби,
Черней нацистской черни, под чехлом,
В пакете сразу…
пустота, ни огонька, ни хаты.
Я насмотрелся, хватит.
Ты здесь еще, худым карандашом
Посланец мира на чердачной голубятне
Иглой или на камне воронОм
резцом набитое увечье,
В могильнике истекшее лучом?
Если ты мать мне
вороны птицы певчие
|
