Городской сумасшедшей окрестила её молва.
Всё в ней было неправильно, не в пределах нормы -
В ярких пёрышках кудряво-рыжая голова,
Солдатские берцы на толстой подошве странной формы.,
Сумка огромная — походная палатка поместится,
Через плечо старинный футляр гитары.
Она садилась на привокзальной площади у лестницы,
Инструмент доставала потёртый и тоже старый
И начинала играть свои мудрёные песни,
Аккомпанируя себе довольно уверенно,
А тексты были всегда разные, и тем интересней
Было слушать о неразделённой любви, надежде и вере.
В любую погоду, благо, что под навесом,
Она играла и пела бесконечно, не замолкая,
И к ней постепенно сбредались все кошки окрестные,
Порой даже мяукая, словно бы подпевая.
А она сгребала все за день заработанные монеты
И в соседней продуктовой лавке кошачьи консервы
Скупала и открывала их, помурлыкивая при этом,
И кормила любимых котеек, чем успокаивала нервы.
А наутро вновь играла, но песни были другие -
Она, как акын, что видела — про то и пела,
Словно кто-то свыше диктовал эти стихи ей,
Или птица Божья на плечо ей талантом села.
Вот и пела она то про Ксению, то про Матрону,
О спасениях и исцелениях дивных прохожим вещала.
А если кто подходил поближе, вытаскивала из косички перо
И дарила радостно, словно в веру свою обращала.
И так продолжалось много-много лет,
Но однажды она не пришла под навес у лестницы,
И стало тоскливо в городе, и дождь зарыдал с небес
О той городской сумасшедшей — доброй певунье-кудеснице.
Никто не знал доподлинно, что же произошло?
Странные по городу ходили об этом слухи,
И всем казалось, что солнце вместе с нею ушло,
И стихли привычные дневные звуки.
Но кто-то видел, говорят, что она по радуге шла,
А за нею на мягких лапках её любимые кошки.
И песня её звучала мажорно и, словно с собой звала
Или просила тех, кто слышал, стать добрее немножко... |
