Внутри, в темноте, где сплетаются вены в клубок,
Работает слепо невидимый химик и бог.
Без устали крутит свою вековую печать —
Диктует, как жить, и велит нам, когда замолчать.
Я думал, что «Я» — это голос, и выбор, и свет.
Но я — только сумма чужих и забытых примет.
Я — ветхий пергамент. Я — тесный живой палимпсест,
Где каждый — до смерти — несёт свой наследственный текст.
Здесь прадед пропил наш фамильный, бугристый кадык.
Здесь бабка, чей разум в сорок внезапно поник,
Оставила мне этот замерший в роговице страх.
Я — прах, что замешан на старых, кипящих дрожжах.
Ступенчатый шифр. Винтовая, тугая тюрьма.
Двойная спираль, что себя вычисляет сама.
Четыре кислоты — четыре глухие стены.
Внутри этой клетки мы все наперёд учтены.
Вгонять свою душу в готовое, злое клише.
Смиряться с «ошибкой», зашитой в моём чертеже.
И всё, что могу я, жилец и заложник кости, —
Свой груз, не сгибаясь, сквозь этот отрезок нести.
Не деля на «своё» и «чужое». Приняв в голове
Тот гул, что запрятан в живом, как огонь, веществе.
Где мёртвые дышат в моей неостывшей груди
И шепчут: «Не бойся. Ведь мы уже там, впереди».
|
