розы лежали на окне, как лесть на губах,
а я тихо гасла в углу, где сгущалась мгла.
может, глупо, но я кричала, затыкая уши,
лишь бы не слышать шёпот алых лепестков.
«ты прославишься не за строчки, что рвутся из груди,
не за глаза, в которых тонут, как в оленьих,
и даже твои танцы у костра не оставят следа:
ты — пустота и закат уже близок, поверь»
слова звенели, бились о витражи, как птицы,
дробили стекло, смешивали пыль с краской,
лепили моё лицо — привычно покорное,
готовое снова подставить щёку.
я мечтала быть музыкой, что бьёт в наушниках болью,
но стала фоном для чужих едких острот.
меня хвалили не за строки, не за правду,
а за молчание, за «да» на бледных губах.
но однажды я схватила те розы с подоконника,
раздавила в кулаке, пока сок не стёк на пол.
пусть теперь мои слова рвут, как гранаты,
а не вьются, подстраиваясь, как плющь.
я собрала осколки. не склеить, не спрятать —
вшила их под кожу, сделала панцирь.
мой почерк теперь не дрожит, а рубит строчки,
в глазах — не испуг, а вспышки грозы.
я всё ещё музыка, но не тихая —
громовая, с рёвом прорвавшаяся из-под земли.
пусть сначала слышат лишь диссонанс —
скоро поймут: это гимн, который не смогли убить.
а те, кто твердил, что слава моя — не в словах,
теперь повторяют их, но не могут выдержать.
я стала не той, кем меня лепили,
а той, что из осколков собрала себя заново.
и если раньше я подставляла щёку —
теперь мой смех оставляет ожоги.
я не эхо — я взрыв, я прорыв,
и никаких алых роз у подножья памятника,
что я воздвигла себе сама,
вытачивая слезами своё имя на мраморе,
пока народ ликовал, возлагая белые тюльпаны.
|