Корень мёртвой сосны, вцепившийся в глинистый обрыв, —
не дерево, но оголённый позвоночник холма,
нервное окончание ландшафта, застывшее в немом крике.
И ветер, проходя сквозь него, извлекает
не звук, но фантомную боль ампутированной горы,
глухой гул, который можно почувствовать
только ребром ладони, прижатой к виску.
Моё тело — резонатор, дека старинной виолы.
Оно дрожит от шагов в подъезде, от тектонического сдвига плит.
Я не чувствую — я даю вещам случиться во мне,
прорасти сквозь кожу, найти свои места,
как находят слепые пальцы верный аккорд на грифе.
И прошлое — этот застарелый вывих в суставе памяти —
ноет перед дождём, отдаёт холодом в кончики пальцев.
Потому что работа моя — быть хиропрактиком:
острой лопаткой, ребром ключицы нащупывать
смещённый позвонок мирозданья, чтобы вправить его
лёгким, почти неслышным щелчком, едва заметным усилием.
Уловить, как бездомный кот, выгибая спину,
в точности повторяет изгиб старого моста за ним;
как трещина на асфальте под ногой у прохожего
есть точная карта реки, что текла здесь тысячи лет назад.
Весь мир — это просто ожидание единственного прикосновения.
Вот. Старик на скамейке захлопывает тяжёлую книгу.
Щелчок.
Сустав вправлен.
|
