Стрижи, рассекающие ножницами папиросную бумагу сумерек, —
не птицы, но трещины в эмали небес,
росчерки древесного угля на грифельной доске заката,
живой иероглиф, который нельзя прочесть, но можно понять спинным мозгом.
Их визг — это звук, с которым время царапает стекло вечности,
оставляя тонкий, нервный след,
видимый лишь тем, кто смотрит не глазами, а их отсутствием.
Моё молчание — пустая раковина, прижатая к уху мира.
Оно гудит от вибрации проводов, от сквозняка в пустой парадной.
Я не слушаю — я позволяю тишине составить во мне свою карту,
проложить русла высохших рек по моей кровеносной системе.
И грядущее — этот металлический привкус на корне языка —
ещё не случившееся, уже отдаёт во мне
своей стерильной, больничной медью, запахом скорой беды.
Потому что моё ремесло — быть авгуром:
прочертить межрёберным нервом по внутренней стороне черепа
эту единственную траекторию неминуемого.
Запомнить то, как тень от падающего ключа
содержит в себе всю геометрию прощания,
как пылинка, танцующая в луче проектора,
несёт в себе весь вес и всю оптику рушащихся галактик.
Всё время — лишь репетиция единственно верного жеста.
Вот. На перекрёстке стоп-сигнал расцветает,
как точка, поставленная в конце чьей-то жизни.
Предсказание.
Сбылось.
|
