Это не вес, а гравитационный сбой в ладони,
сгусток антивещества, карманный
овеществленный вычет.
Я держу его — и линия жизни стирается,
становится гладкой,
как лёд.
Уронишь — не звук удара,
а внезапный провал в частотах,
как если бы Бог на секунду нажал «Mute».
Вокруг него, окисляясь, гниет семантика,
сворачиваются смыслы, как старое молоко,
а воздух на вкус — металлический, пресный,
как ампутированный слог,
что ноет в пространстве фантомной болью.
Я ношу эту зону молчания
за пазухой, вшитой в подкладку,
как капсулу с ядом — или противоядием.
Чтобы, когда этот мир начнёт захлёбываться синтаксисом,
когда речь даст метастазы и станет шумом, —
достать его.
И прижать к воспаленным губам вселенной,
холодный,
шершавый,
отменяющий всё,
кроме точки.
До того, как было Слово.
|
