«День вчерашний пахнул маем.
Стелился поутру туман.
Люди! Верно, погибаем —
Вечно искривленный стан».
Под ступнями виднеется «Лирика» —
Противоэпилептический препарат,
Терапия нейропатической боли (критика),
Против генерализованного тревожного расстройства плакат.
Туман сгущается. Стало пахнуть ноябрем.
Строка моя непостоянна — книзу
Стремится, словно ли под гадким февралём,
Под воду заострённым видом мыса.
***
Минул год. «Лучшее» не произошло,
Как бы ни желалось поначалу строю.
Бунты «Лирики» вопреки прекратились. Облако,
Несмотря на пышь, плевалось кислотою.
Иные валялись в лужах.
Глядеть на них то отвратно, то жутко.
Затем возникнут осколки в стужах —
В телах не останется и доли рассудка.
Надежда оказалась потеряна: мир погибает!
Даже бессмертие людской души
Себя не оправдало — тает
В иссохших руках мнимой тиши.
***
Лишь единицы остались при здравом рассудке —
Неясно, благословение ли иль, может, кара.
Только первый поэт в дрянном промежутке
Волочит существование, всё прославляя
Фамилию царскую в произведеньях,
Качается из стороны в сторону, минуты отсчитывает —
Практически маятник. В сомненьях
Невнятно, удары до спасения али смерти собою воспитывает.
Нынешнее стало повседневно —
По пробуждению самостоятельно натянуть
Защитный костюм, за часть коего гневно
Сражалась разумов дрЯнная муть:
Он помнит, как видел, стоЯ за углом,
Что набросились ироды, воя,
На беднягу заросшего, причем вчетвером,
В желаньи незрячего избежать гноя.
Цеплялись ногтями за маску, скрежа,
Спасённого на землю свалив.
Он вырывался (жаль без ножа,
Хотя вряд ли бы смог одного погубить).
Гнилыми руками сковали —
Он кричал что есть мочи, а толк?!
Скинув маску, пальцами, как на рояле,
Упорно по шее играли... умолк.
Затем оба умолкли. Следом и трое.
Не добралИсь — не успели.
Мотает поэт головой: «Знаменье дурное,
Нечего вспоминать таковые дуэли...»
Повседневность чредом продолжалась:
Он сошёл ниц — в катакомбы,
Где всякая нечисть лишь только казалась,
Где, казалось, вся кровь превращается в тромбы.
Возможно, туннели — всё те же сосуды.
Близь эндотелья болеют картины —
Не просто картины, а цельные груды,
Создающие вечорами сеи глубины.
Лица на них знакомые крайне —
Поэт вглядываться мог продолжительно,
Однако находится происхождение в тайне,
По большей степени что возмутительно.
Каждый раз поэт их узнавал:
Не мог вспомнить, кто же конкретно,
Но деянья и роли — памятный больно причал,
Что забвенью придать желал бы заветно.
Всякий случай: пройдя, дабы выжить,
Страдал — бросался портрет во глаза.
Не стремился его он унизить —
Поэт унижал сам себя:
Край со свитками издавна пуст,
Гардемарины однако в полотнах
Запечатлели себя али запечатлелись, и трус
Всё прячется по закуткам в подворотнях.
— «Они словно движутся, право!» —
разве же ни каплею прав? — «Преградой противоядья», —
продолжает поэт да лукаво. —
«Являются воспоминанья и нелепый устав!»
В пункте «B», вероятно, никого не осталось,
Кроме консерв-продовольствия,
Которые из вредности, скалясь,
Причинять смеют лишь себе удовольствие.
Вскоре, не попавшись никому на глаза,
Поэт спешил возвращаться.
Как раз-таки, будто поджидая, начиналась гроза
Со знакомого впредь нам абзаца.
Оттянул дощечку, взглянул из окна:
Снова танцует. Ступая в едкие лужи,
В движеньях она столь точна,
Будто мир прекрасен снаружи.
Нет для неё ни грозы, ни разрухи,
Ни гальюнных фигур во земле.
Видно, поэты жертвенно глухи,
Раз не слышат мелодий в её голове.
Она не намокнет — пройдённый этап,
Не скользнёт, не шугнётся, не станет.
Она — лишь мираж, чей нынешне зябь
Стаит лик в неугодном тумане.
***
Глаза раздирать приходилось непросто.
«Доброе утро, мой мир!»
Более не расширяло помостов,
А лишь разоряло эфир:
Воздуха вскоре не станет — печально,
Вскоре не станет печаль
Уродовать лица людские. Отрадно
Избавляет от себя карнавал.
Месяц умер. Глаза — жаль же — нет
(Представьте, как было бы славно,
Коль, падши к ногам извечных побед,
Они катались бы, прыгали плавно...).
Меж тем, раскрыть их удалось,
И увидел поэт пред собою
Знакомую тень. Неясно ль, всерьёз
Ослеплён был иной пеленою?
Ладонь очерствевшую взяв во свою,
Потянув наружу из кельи,
Взором чужим владела в дыму
И его вела в подземелье.
Он обезмолвлен, как будто бы губы
Слепили смолою, к нёбу пришили язык.
Он обомлел, как порой у Иуды
И подле всяк цепенел еретик!
Поэт спотыкался — в себя приходил.
Огляд вдоль краёв: катакомбы, картины...
Зачем же, скажите?.. Отчего открыл тыл
И попался в лапы зверины?!
Становится дико. Полузабытые лики один за одним
Впиваются в череп и локоны рвут:
«Издавна мы-то в исконном висим,
Прибери нас с собою за мысленный блуд!..»
Сознанье трещало по швам —
Язык без следа распустился.
Обусловить взор стоило ятным глазам,
И образ мнемоники в прах превратился:
«Мне кажется, я видел пепел...
Внутри меня погас фитиль!..» —
И как мир пустел заметил,
И туннель как засветил...
Он помнил точно: нет туннеля —
Нет его средь катакомб.
Но былые все, истлея,
Его воссоздали средь тромб.
Нет кровавых излияний,
В бурой жидкости картин:
Данный образ необъятный
Жест иной руки пронзил!
Небываемое — не верьте — бывает,
Но полагал в уверьи: «Сон.
По пробуждению не станет
Мир продолжать аукцион.
Высшая ставка — наивность,
Что зачастую плети острее сечёт.
Определенно повесят повинность
За права невернейший ход!
Принудят расплатиться подонка
Рассудком, телом и жизнею,
Раз полагать смел так тонко:
Поэт мир покинет, оставшись за лучшею призмою!»
Наивность была атрофирована —
Таковой, по мере крайней, казалась,
Однако вера — желание ирода
Неуклонно на него опеалось.
Ступая за противоядьем, слышал поэт
Непривычное пение птиц. Право, мерещится уж?..
Скоро прояснилось, откуда туннель озарять стал и свет,
Пусть на деле то — будто бы беспросветная чушь:
Он медленно верил. Чрез туннель выводили наружу
Из дверей не забитого ранее доскою подъезда!
Не видит ни стражей, ни зимнюю стужу —
Ей-богу, парень бога не боится.
На дворОвой скромной лавке
Балладу поёт гитарист о любви.
Металла речь не шла о плавке,
Но пальцы ныли, как мечи.
Завершающе тянется нота,
Звучит антрактный аккорд,
Аплодисменты — хвалённая кода —
Пейзажист так пишет натюрморт.
Бард имеет смелость обернуться
И наглость верить в бытие.
Минута оказалась куца,
Однако ощутилося житейское плие.
Неожиданность резво, пожалуй, копьём
Напрямик сердце пронзила. Конверт
Сургутом залил. Написания коротки в нём:
Необходимо счастье последствием жертв.
По тротуару, покрытому хлопьями,
Ступал маленький человечек маленькой ножкой
Вблизи с большими человечками — его подобьями —
И хватался за их ладони ладошками.
Он смеялся заливисто, они — улыбались.
Он прыгал, вертелся, они — мягко держали.
Недалеко наблюдал за ребятнёю и старец:
На санках катались в алясные дали.
Детский послышался крик,
И судорожно сердце забилось:
«Так же сей мир оказался двулик» —
Бормотало то, в подозреньях усилясь.
Вокруг оглядывался рвано поэт —
Стало быть, как волчок по кривой.
Вскоре пришёлся на ужас ответ:
Кидали снежные слепки наперебой...
Исчезли, явившись секунду назад, багровЫе метели,
И с оголённых сезоном ветвей
Падальщики фантомные спали да слетели.
Вмиг стемнело. Наблюденье продолжалось под гласом огней:
Становилось хладнее, и заместо того,
Чтобы спрятать ладони в карманы,
Грел переплетеньем пальцы жар от людского
Не тела, а душевного склада. Незваны,
Нежданны приходились событья.
Поэт мёрз и дрожал, не взирая вниманья.
И руку его испытала — предвидься! —
Сердечность в жесте искренности и подражанья.
Развеялся миф миража — очутилось прозренье:
Он чувствовал мир и чувствовал явь,
Складно верил и верно в истину мгновенья!
Поэт не упустит из виду, всё записав,
Запечатлев в каждой грядущей строфе.
Он внимал историчному звучанию лир:
Таковы первый придворный поэт
И внешний — не внутренний — мир.
|