Поэма с трубным наименованием «Мир»

      «День вчерашний пахнул маем.

                     Стелился поутру туман.

                Люди! Верно, погибаем —

             Вечно искривленный стан».

Под ступнями виднеется «Лирика» —

Противоэпилептический препарат, 

Терапия нейропатической боли (критика),

Против генерализованного тревожного расстройства плакат.

Туман сгущается. Стало пахнуть ноябрем.

Строка моя непостоянна — книзу

Стремится, словно ли под гадким февралём,

Под воду заострённым видом мыса.

***

Минул год. «Лучшее» не произошло,

Как бы ни желалось поначалу строю.

Бунты «Лирики» вопреки прекратились. Облако,

Несмотря на пышь, плевалось кислотою.

Иные валялись в лужах.

Глядеть на них то отвратно, то жутко.

Затем возникнут осколки в стужах —

В телах не останется и доли рассудка.

Надежда оказалась потеряна: мир погибает!

Даже бессмертие людской души

Себя не оправдало — тает

В иссохших руках мнимой тиши.

***

Лишь единицы остались при здравом рассудке —

Неясно, благословение ли иль, может, кара.

Только первый поэт в дрянном промежутке

Волочит существование, всё прославляя

Фамилию царскую в произведеньях,

Качается из стороны в сторону, минуты отсчитывает —

Практически маятник. В сомненьях

Невнятно, удары до спасения али смерти собою воспитывает.

Нынешнее стало повседневно —

По пробуждению самостоятельно натянуть 

Защитный костюм, за часть коего гневно

Сражалась разумов дрЯнная муть:

Он помнит, как видел, стоЯ за углом,

Что набросились ироды, воя,

На беднягу заросшего, причем вчетвером,

В желаньи незрячего избежать гноя.

Цеплялись ногтями за маску, скрежа,

Спасённого на землю свалив.

Он вырывался (жаль без ножа,

Хотя вряд ли бы смог одного погубить).

Гнилыми руками сковали —

Он кричал что есть мочи, а толк?!

Скинув маску, пальцами, как на рояле,

Упорно по шее играли... умолк.

Затем оба умолкли. Следом и трое.

Не добралИсь — не успели.

Мотает поэт головой: «Знаменье дурное,

Нечего вспоминать таковые дуэли...»

Повседневность чредом продолжалась:

Он сошёл ниц — в катакомбы,

Где всякая нечисть лишь только казалась, 

Где, казалось, вся кровь превращается в тромбы.

Возможно, туннели — всё те же сосуды.

Близь эндотелья болеют картины —

Не просто картины, а цельные груды,

Создающие вечорами сеи глубины. 

Лица на них знакомые крайне —

Поэт вглядываться мог продолжительно, 

Однако находится происхождение в тайне,

По большей степени что возмутительно. 

Каждый раз поэт их узнавал:

Не мог вспомнить, кто же конкретно, 

Но деянья и роли — памятный больно причал,

Что забвенью придать желал бы заветно.

Всякий случай: пройдя, дабы выжить, 

Страдал — бросался портрет во глаза.

Не стремился его он унизить —

Поэт унижал сам себя:

Край со свитками издавна пуст, 

Гардемарины однако в полотнах

Запечатлели себя али запечатлелись, и трус

Всё прячется по закуткам в подворотнях. 

— «Они словно движутся, право!» —

разве же ни каплею прав? — «Преградой противоядья», —

продолжает поэт да лукаво. —

«Являются воспоминанья и нелепый устав!»

В пункте «B», вероятно, никого не осталось,

Кроме консерв-продовольствия,

Которые из вредности, скалясь,

Причинять смеют лишь себе удовольствие.

Вскоре, не попавшись никому на глаза,

Поэт спешил возвращаться.

Как раз-таки, будто поджидая, начиналась гроза

Со знакомого впредь нам абзаца.

Оттянул дощечку, взглянул из окна:

Снова танцует. Ступая в едкие лужи,

В движеньях она столь точна,

Будто мир прекрасен снаружи.

Нет для неё ни грозы, ни разрухи,

Ни гальюнных фигур во земле.

Видно, поэты жертвенно глухи,

Раз не слышат мелодий в её голове.

Она не намокнет — пройдённый этап, 

Не скользнёт, не шугнётся, не станет.

Она — лишь мираж, чей нынешне зябь

Стаит лик в неугодном тумане.

***

Глаза раздирать приходилось непросто.

«Доброе утро, мой мир!»

Более не расширяло помостов,

А лишь разоряло эфир:

Воздуха вскоре не станет — печально,

Вскоре не станет печаль

Уродовать лица людские. Отрадно

Избавляет от себя карнавал.

Месяц умер. Глаза — жаль же — нет

(Представьте, как было бы славно,

Коль, падши к ногам извечных побед,

Они катались бы, прыгали плавно...).

Меж тем, раскрыть их удалось,

И увидел поэт пред собою

Знакомую тень. Неясно ль, всерьёз

Ослеплён был иной пеленою?

Ладонь очерствевшую взяв во свою,

Потянув наружу из кельи,

Взором чужим владела в дыму

И его вела в подземелье.

Он обезмолвлен, как будто бы губы

Слепили смолою, к нёбу пришили язык.

Он обомлел, как порой у Иуды

И подле всяк цепенел еретик!

Поэт спотыкался — в себя приходил.

Огляд вдоль краёв: катакомбы, картины...

Зачем же, скажите?.. Отчего открыл тыл

И попался в лапы зверины?!

Становится дико. Полузабытые лики один за одним

Впиваются в череп и локоны рвут:

«Издавна мы-то в исконном висим,

Прибери нас с собою за мысленный блуд!..»

Сознанье трещало по швам —

Язык без следа распустился.

Обусловить взор стоило ятным глазам,

И образ мнемоники в прах превратился:

«Мне кажется, я видел пепел...

Внутри меня погас фитиль!..» —

И как мир пустел заметил,

И туннель как засветил...

Он помнил точно: нет туннеля —

Нет его средь катакомб.

Но былые все, истлея,

Его воссоздали средь тромб. 

Нет кровавых излияний,

В бурой жидкости картин:

Данный образ необъятный 

Жест иной руки пронзил!

Небываемое — не верьте — бывает,

Но полагал в уверьи: «Сон.

По пробуждению не станет

Мир продолжать аукцион.

Высшая ставка — наивность,

Что зачастую плети острее сечёт.

Определенно повесят повинность

За права невернейший ход!

Принудят расплатиться подонка

Рассудком, телом и жизнею,

Раз полагать смел так тонко:

Поэт мир покинет, оставшись за лучшею призмою!»

Наивность была атрофирована —

Таковой, по мере крайней, казалась,

Однако вера — желание ирода

Неуклонно на него опеалось.

Ступая за противоядьем, слышал поэт

Непривычное пение птиц. Право, мерещится уж?..

Скоро прояснилось, откуда туннель озарять стал и свет,

Пусть на деле то — будто бы беспросветная чушь:

Он медленно верил. Чрез туннель выводили наружу

Из дверей не забитого ранее доскою подъезда!

Не видит ни стражей, ни зимнюю стужу —

Ей-богу, парень бога не боится.

На дворОвой скромной лавке

Балладу поёт гитарист о любви.

Металла речь не шла о плавке,

Но пальцы ныли, как мечи.

Завершающе тянется нота,

Звучит антрактный аккорд,

Аплодисменты — хвалённая кода —

Пейзажист так пишет натюрморт.

Бард имеет смелость обернуться 

И наглость верить в бытие.

Минута оказалась куца,

Однако ощутилося житейское плие.

Неожиданность резво, пожалуй, копьём

Напрямик сердце пронзила. Конверт

Сургутом залил. Написания коротки в нём:

Необходимо счастье последствием жертв.

По тротуару, покрытому хлопьями,

Ступал маленький человечек маленькой ножкой

Вблизи с большими человечками — его подобьями —

И хватался за их ладони ладошками.

Он смеялся заливисто, они — улыбались.

Он прыгал, вертелся, они — мягко держали.

Недалеко наблюдал за ребятнёю и старец:

На санках катались в алясные дали.

Детский послышался крик, 

И судорожно сердце забилось:

«Так же сей мир оказался двулик» —

Бормотало то, в подозреньях усилясь.

Вокруг оглядывался рвано поэт —

Стало быть, как волчок по кривой.

Вскоре пришёлся на ужас ответ:

Кидали снежные слепки наперебой...

Исчезли, явившись секунду назад, багровЫе метели,

И с оголённых сезоном ветвей

Падальщики фантомные спали да слетели.

Вмиг стемнело. Наблюденье продолжалось под гласом огней:

Становилось хладнее, и заместо того,

Чтобы спрятать ладони в карманы,

Грел переплетеньем пальцы жар от людского

Не тела, а душевного склада. Незваны,

Нежданны приходились событья.

Поэт мёрз и дрожал, не взирая вниманья.

И руку его испытала — предвидься! —

Сердечность в жесте искренности и подражанья.

Развеялся миф миража — очутилось прозренье:

Он чувствовал мир и чувствовал явь,

Складно верил и верно в истину мгновенья!

Поэт не упустит из виду, всё записав,

Запечатлев в каждой грядущей строфе.

Он внимал историчному звучанию лир:

Таковы первый придворный поэт

И внешний — не внутренний — мир.