Разметалась по полу мудрости частичка, Оставляя за собою вид чудеснейшей росы, Эта «мудрость» — попросту кавычка, Причем беспарна, не закончена... Неправильна, увы. Порою судьи дышат углекислым газом — Боле остаётся лишь ничуть. Волнительно забвенье — Скольким те вещают о том разом, Как звездопад — тысяч ангелов паденье, Что глаголом жечь сердца людей могли бы, Проводят жизнь — иль ее подобие от смерти — В желании создать тот мир судьбы, Который был бы их достоин. Милосерды Из снорукава океаны бездонно словечек черпают, Переносят ныне их в материальный мир, Где надо мною стоит самокритика-фрау — Отдельная личность, надувающаяся, как зефир, Продолжает по рукам бить линейкою, Читая: «Какой-то там тональный архитектор, В таком-то то двухтысячном году, Твердил, что существует некто! И некто этот дышит, оставляет следы на снегу, У него колотится сердце — представьте! Он что-то проживает, возможно, кричит: «больше так не могу!» У рта с пеной доказывает он самой Правде, Что томим был неверною славой поэта, Чей лик обесцвечен навеки и впредь, Ведь настоящее — восприятие субъективное момента, Теряющее и получающее актуальность в том самом моменте, как снедь». Ах, любил я поэтов — забавный средь них был народ! Как надежду лелеять — они не лелеют, Ибо не надежда умирает последней —
Последней
всегда умирает любовь. | 