Разметалась по полу мудрости частичка,
Оставляя за собою вид чудеснейшей росы,
Эта «мудрость» — попросту кавычка,
Причем беспарна, не закончена... Неправильна, увы.
Порою судьи дышат углекислым газом —
Боле остаётся лишь ничуть. Волнительно забвенье —
Скольким те вещают о том разом,
Как звездопад — тысяч ангелов паденье,
Что глаголом жечь сердца людей могли бы,
Проводят жизнь — иль ее подобие от смерти —
В желании создать тот мир судьбы,
Который был бы их достоин. Милосерды
Из снорукава океаны бездонно словечек черпают,
Переносят ныне их в материальный мир,
Где надо мною стоит самокритика-фрау —
Отдельная личность, надувающаяся, как зефир,
Продолжает по рукам бить линейкою,
Читая: «Какой-то там тональный архитектор,
В таком-то то двухтысячном году,
Твердил, что существует некто!
И некто этот дышит, оставляет следы на снегу,
У него колотится сердце — представьте!
Он что-то проживает, возможно, кричит: «больше так не могу!»
У рта с пеной доказывает он самой Правде,
Что томим был неверною славой поэта,
Чей лик обесцвечен навеки и впредь,
Ведь настоящее — восприятие субъективное момента,
Теряющее и получающее актуальность в том самом моменте, как снедь».
Ах, любил я поэтов — забавный средь них был народ!
Как надежду лелеять — они не лелеют,
Ибо не надежда умирает последней —
Последней
всегда умирает
любовь.
| 