Он звал его другом, спасителем, лучшим и верным врачом,
Когда разъедала утрата стальным палачом.
Забвением звал, когда воздух врезался как нож,
И каждый раздёрганый день был на пытку похож.
И друг отвечал, наливаясь в гранёный стакан,
Скрывая под мутной завесою свежий капкан.
Сначала – лекарство, бальзам на душевную рану,
Потом – ритуал, образ жизни, сокрытый туманом.
Он стал его тенью, невидимым спутником дней,
Шептал в тишине: «Лишь со мною ты станешь сильней!».
И в доме пустом, где молчанье звенело струной,
Бутылочный звон лишь набатом тревожил покой.
Он видел, как гаснет любовь в драгоценных глазах,
Как эти глаза от стыда утопают в слезах.
Он видел, как тают друзья, растворяясь, как дым,
И мир, что он строил, становится серым, чужим.
Но тяга всё глубже, а жажда – острей и сильней,
Чем свет угасающих окон и милых людей.
И каждый глоток – это шаг в беспробудную мглу,
Шаг прочь от себя, пригвождённого к горькому злу.
Он помнил мечты, что когда-то лелеял в душе,
Но все это стало ненужным, нелепым клише.
Любовь и надежда, и планов бесчисленный ряд –
Всё смыл заселённый в стакан лицемерящий яд.
Он делал рывки, но увязнувший в пьяном бреду,
С мольбой о спасенье уснул в этом адском чаду.
Он стал только тенью и призраком прошлого «я»,
В хмелю погребенный на самом краю бытия.
И солнце померкло, и птицы замолкли давно,
И в душу сквозь трещины смотрит пустое окно.
Не чувствуя рук, только громкий набат по вискам,
Он верил в один лишь спасительный скользкий стакан.
И слушал, как шепчет засевший в мозгах алкоголь:
"Не бойся, мой друг, скоро стихнет душевная боль!
Немного ещё… вот нальём... и вздохнём... и глотнём…
Друзья мы, а значит и к смерти мы вместе придём!».
|
