Ранним утром, по дороге дальней,
Через Серпухов на матушку Москву,
Под глухой и гулкий звон кандальный
Шёл обоз, неся вперёд молву.
Верховых казачья полусотня,
Под ружьём и сабли наголо,
Под глухое карканье воронье
Проезжали местное село.
Под конвоем казаков телега,
Лишь колёса сумрачно скрипят.
На рогоже в ней - два человека,
В кандалы закованы сидят.
Шеи схвачены и сдавлены рогаткой,
Но не это давит и страшит -
Их глаза горят, как перед схваткой!
Взгляд, который правит и вершит!
За версту до города к дороге
Стал стекаться любопытный люд.
С интересом, страхом, и в тревоге
Вглядываясь в тех, кого везут.
Слышались и тут, и там порою
Возгласы, отдельно и гурьбой:
"Кто же Стенька? Их в телеге двое!"
"Кто в кафтане? Или тот, другой?"
Но, никто из узников ни слова
Не промолвил, нет в словах нужды.
Только гулко лязгнули оковы,
И казачий взвод сомкнул ряды.
Первый узник по годам был молод,
Вёсен, может, двадцати шести,
С волчьим взглядом, разносящим холод,
С бородой, успевшей прорасти.
Но, в отличие от первого, другой
Притянул вниманием толпу:
Взор его тревожил глубиной,
И морщины пролегли по лбу.
Волос - кучерявый и густой,
С бородой белила седина.
Сникли плечи с саженью косой,
Но пряма и слажена спина.
И скользило в нём не мужичьё,
В гордом лике виден атаман,
На рубахе - царское шитьё,
Греет плечи шелковый кафтан.
В правом ухе - золотом серьга
Отражала отблески костров.
Дух и пыл донского казака
Были сжаты сталью кандалов!
Три версты до Земляного вала,
Колокольный звон со всех концов.
На дороге узников встречала
Линия в две тысячи стрельцов.
Перед ними - конная повозка,
Два столба высокие на ней,
Сверху - перекладина из досок,
Спутница для «висельных» людей.
Казаки воспряли - путь был жёсткий:
"Что ж, давай спускайся, атаман!
Погуляй теперь в другой повозке
Напоследок, батюшка Степан!"
Белый день ещё в миру не красен,
Но повсюду сдвиги к торжеству!
Так в часы полудня Стенька Разин
С братом Фролом въехали в Москву.
Колокольным звоном по столице
Разносилась радостно молва:
Пойман лиходеец и убийца!
Празднует боярская Москва!
Стенька Разин! За которым с ходу
Тысячи восставших казаков
Шли, не глядя, и в огонь, и в воду -
Наконец-то сам в тисках оков!
Тот, за кем поднялось по России
Множество холопов и крестьян,
Каждый битый, нищий, голый, сирый
С ним предстали в образе смутьян.
Стенька Разин! Тот, который клялся
Истребить бояр и воевод,
До Москвы добраться похвалялся -
В ней теперь идёт на эшафот!
И с утра стекаются на площадь
Беспрерывно тысячи людей.
Их поток, извилистый и мощный,
Шёл под гнётом страшных новостей.
Весь в лохмотьях, после страшных пыток,
Он стоял, взирая на толпу,
На бояр, ликующих и сытых,
Кланявшихся дьяку и попу.
На купцов, ворочающих пузом,
Чтобы угодить любым властям.
На дворян, висящих тяжким грузом
На хребте работных и крестьян.
Не на них задерживался взглядом,
Пусть в цепях, но вольный атаман!
Он смотрел на тех, кто был отрадой
Для его терзаний, мук и ран.
Тех, на ком висела вся держава,
Кто кормил весь родословный сброд,
Кто лишился выбора и права,
И кому название - Народ!
Тяглые посадские, мещане,
Люд служивый, сродни казакам,
Беглые, холопы и крестьяне,
С голью перекатной пополам.
Вот на них и обращал он взоры,
Ведь они, забыв про страх и риск,
Брали с ним напористо и споро
Астрахань, Царицын и Симбирск!
Он прощался с каждым, и со всеми!
Многие рыдали, павши в грязь!
Многие вставали на колени,
За него молясь, или крестясь!
И, гнусавя монотонной речью,
Дьяк зачёл кровавый приговор.
Сей вердикт был тишиною встречен,
И палач взял в руки свой топор.
Атаман казачий Стенька Разин,
Покрестившись на Покровский храм,
И, спокойно принимая казнь,
Поклонился людям и церквам.
И на фоне горестных событий,
Он сказал с надрывом и мольбой: -
"Люди православные, простите!" -
Эхом прокатилось над толпой.
Лёг на плаху и раскинул руки,
Взгляд спокоен, ровен, как свеча.
Замерла толпа и стихли звуки,
Только гулом поступь палача.
Смерть скроила жуткую гримасу,
С тишиной придя на казнь смотреть!
И надсадно, через кость и мясо,
В дерево топор вошёл на треть!
Дрогнула толпа и вновь застыла!
А в глазах - утрата и тоска.
Тишина, прощаясь, хоронила
Бунтаря, вождя и казака!
|
