Остановись. Не смазывай картину.
Вот он — весь мир, пойманный в капле на стекле.
Не мир — его идея, затвердевшая в минуту,
Где всё слилось: и я, и ночь, и щель в щели.
Я не молюсь. Я просто прислоняюсь лбом
К холодной грани бытия, что дышит, притворяясь льдом.
И вижу, как на самом тонком нервном волокне
Вся вечность выстроилась в очередь ко мне.
Она мала. Почти смешна. Почти раздавлена росой.
Она не в храме. На ржавой трубе отопленья.
Она — как цифра «ноль», поставленная с оторопью
В конец уравнения, что сводит с ума поколенья.
Я помню: бабушка твердила, крестясь на икону,
«Вот вечность, детка!» — и кивала в темноту за окном.
А я смотрела в эту дрожь. И видела: вселенную
В одном сантиметре стекла, затянутом в дрём.
Теперь я знаю: вечность — это не длинно.
Она — глубоко. Как укол. Как смысл в межстрочье.
Она — в том, как трещина по чашке глиняной
Повторит карту рек, что высохли в Подмосковье.
Она — в моём зрачке, что ловит отраженье
Луны в луже, где тонет окурок и звезда.
Я не ловец. Я — сеть. Я — то самое звено,
Где время стынет, становясь всегда.
Так я стою. И капля — вот она, вот-вот сорвётся.
И мой порыв — её удержать — уже часть её игры.
Мы — два зеркала, что вглядываются друг в друга до тошноты,
И в этой тошноте — все горы, все ветра, все комары.
И если завтра высохнет эта капля на рассвете,
Исчезнет мир, придуманный в ней на час, —
Останется дрожь. Та самая. На кончике иглы.
Та самая бездна. Смотрящая из нас.
|