Не прикасайся — рана так хрустальна,
Что от дыханья может потемнеть.
Не нежность это. Это — вертикаль тайны,
Что падает, не в силах уцелеть.
Она — как шум в ракушке, где когда-то
Был океан. Теперь — лишь соль и звон,
Давно составленные в акварели утраты,
Где каждый мазок — выцветший икон.
Я берегу её не как святыню —
Как геометрию разрыва. Как расчёт
Того, как может трещина по глине
Стать формулой, по которой небосвод
Сойдёт с ума, пытаясь измерить
Ту пустоту, что меж «любить» и «быть»,
Где даже боль теряет право верить,
А тишина учится говорить
На языке разорванных связей,
На языке капель в эмалированной лоханьи,
Где отражается не мир, а тень идей
О мире, и та — в предсмертной аномалии.
И если где-то в ритме бытия
Случится пауза, провал, заминка —
Ты узнаешь её: она — не я,
Не ты. Она — та самая горчинка
В глотке вселенной. Шов, что не сросся.
Биение пустоты в пустом сосуде.
Она не просит ласки, не просит слёз она.
Ей нужно только, чтобы кто-то рядом был
И молча наблюдал, как эта рана,
Что нежность звать неприлично, и не страсть,
Самим фактом своего дрожанья
Искупает всю нашу подлость, власть
И тупость. И становится. Просто становится.
Не счастьем. Не любовью. Часовым
На грани двух небытий. И его
Дозор — и есть ответ на вопрос, каким
Бывает Бог, когда он болен. Но ещё
Не умер. И глядит. И понимает.
И в этом взгляде — вся её печать.
Не надо слов. Довольно. Узнавай её
В любой разбитой вещи. В тишине.
В себе. Когда не можешь больше ждать.
Но ждёшь. Но дышишь. Но молчишь во сне.
|
