На опушке леса – сгоревший дом.
Поросли тропинки густой травой.
И дурная слава о доме том
разносилась споро людской молвой.
Там в глазницах окон порой ночной
якобы маняще горят огни.
Головой поплатишься и душой,
если вдруг решишься пойти на них.
И зверьё не рыщет, и птица гнёзд
рядом на деревьях густых не вьёт.
«Чур меня!» - со страхом твердит народ
и через плечо поскорей плюёт.
И змеится шёпот – лет сто назад
в доме том невеста с семьёй жила.
И, в окно бросая горящий взгляд,
суженого верно ждала, ждала…
Кинулась навстречу – ну, наконец!
Только он ей холодно отвечал,
что с другой отправится под венец.
Не держи обиды и не скучай.
Льдом застыла – значит, тому и быть.
И, заветной травки добавив в штоф,
предложила чашу вина испить,
помянуть погубленную любовь.
Он с улыбкой выпил. И враз упал,
зацепив неловко свечу рукой.
Дом огнём занялся и запылал…
Тихо дверь прикрыла – и я с тобой…
В полнолунье слышит народ окрест,
как девичий голос поёт, зовёт.
И бросают парни своих невест,
и спешат незряче на тонкий лёд.
И кружат, петляют, теряя след,
и догнать пытаются образ-сон.
А когда в деревню придёт рассвет,
загудит тревожно церковный звон.
Соберёт на поиск глухой набат,
за дубины, колья возьмётся люд.
Только не вернуться живым назад,
снова труп родителям принесут.
И волчицей взвоет седая мать,
и застынет камнем почти жена.
Только в полночь снова и петь, и звать
будет голос нежный, лишая сна…
|
