Он так и не смирился... и не принял
незнамо кем навязанную данность,
соседям он казался нелюдимым,
а ей – забавным и немного странным,
она не то чтоб верила… любила
без тонкого расчёта на награду…
любовь великую дарует силу
без всякой цели оставаться рядом,
их годы шли не в радости и горе,
а как воспоминание Шопена
в его двадцатом до-диез миноре:
красиво, грустно и проникновенно,
бывало во дворе, грустя немного,
они кружились в танце на закате:
он вечно в краске, бледный, босоногий,
она же в туфлях… лаковых, некстати,
красивые! но ей не подходили,
и, зная это, всё же надевала
не потому, что не хватало стиля!
а скромности своей назло, пожалуй,
он ей шептал, Аляповато слеплен
несносный мир коварства и иллюзий,
а мы туда отправимся по небу,
где царствуют художники и музы…
Она, так сонно, знаете, моргая,
кивала, мол, готова в одночасье
сорваться вместе с журавлиной стаей
в миры его заоблачных фантазий…
Мы в облако впряжём попутный ветер,
да-да..! и поплывём по небосклону,
ты только не забудь про туфли эти…
ведь обувь, знаешь ли, для приземлённых…
Соседи через шторы пучеглазо
танцующих сверлили, точно совы,
банальные обгладывая фразы,
связалась, мол, с каким-то непутёвым,
а ночью шёпотом, моргнуть не смея,
когда она тревожно засыпала,
он мягко рисовал ей сновиденья,
чтоб ей не снились вязкие кошмары,
а после шёл в каморку со свечою
и до утра, как сумасшедший, в тряске
картины рисовал и кашлял кровью,
её зачем-то добавляя в краски,
она же поутру без укоризны
вставала на обычную работу,
поскольку знала! гениальность мыслей
нуждается в материи полотен,
увы, карман у гения не звонкий,
он дар бесценный оплатил печалью,
совет бесплатный завещав потомкам:
не стоит жизнь воспринимать буквально,
и лишь она в банальном реализме
ему потом… не жалуясь, заметьте!
цветы носила и дыханьем жизни
на миг смиряла дуновенья смерти,
я тех цветов не знаю и названий,
герберы, может… или орхидеи,
они красивы были не цветами,
а тем, что были выращены ею,
холсты валялись! даже на кровати,
цветов бессчётно, как на фестивалях,
и гневались соседи по палате,
а зависть осужденьем затеняли,
и он, измазанный всегда, на фоне
безрадостных больничных декораций
себя вцеловывал в её ладони,
уча её сквозь слёзы улыбаться,
она так часто за улыбкой кроткой
скрывала жалость, словно за вуалью,
что губы сжатые и подбородок
предательски однажды задрожали,
он кашель проглотил и неуклюже
склонился вдруг в комичном реверансе,
помог ей с туфлями и, улыбнувшись,
повёл, босую, по палате в танце,
они кружились, не касаясь пола!
среди цветов, парящих на свободе,
его цветов! которые так долго
цвели в плену непризнанных полотен,
а те цветы, что увядали в парке,
аж радугой взошли над горизонтом!
в тот день, скажу вам, и волшебный Маркес
задумал свой чарующий Макондо…
Ага! рассказывай! и в книжке старой,
в страницах недочитанной поэмы,
забытая однажды санитаром,
сухая распустилась хризантема?!
Попали в точку! я же летописец,
а не поэт, что, одурев до хрипа,
не в рифму врёт, так низменно завися
от женских кратковременных улыбок,
вы б видели тогда, его соседи,
двумя ногами бывшие в могиле,
бросали костыли и, точно дети,
ликуя, весть о чуде разносили,
но люди в зале и в больничном сквере,
что верят в чушь глухих тысячелетий,
зевали, им ни капельки не веря,
да гнали от себя безумцев этих…
Да бред какой-то! а чего художник,
что жизнь во всякие вдувает листья,
себя, больного, исцелить не может
вот этою своей волшебной кистью?
Больные вы! додумывать не надо,
и вам, я вижу, только б острословить,
бросаетесь, как черти, из засады
на вами же растянутую повесть,
смотрю, одни уж захрапели грубо
и, значит, завтра ничего не вспомнят…
но я рассказываю тем, кто любит
раздумья скармливать ночам бессонным,
и ладно, вы – смышлёные ребята,
но коль зашли послушать, не встревайте,
ведь я же летописец, не оратор,
что любит скармливать народам байки,
она сама не знала и бессильно
ответ искала в пустоте глазами,
когда его, омытого, вносили
в его последней деревянной раме,
она тогда впервые осознала
и лёгкость, и мучительность искусства:
без красок на лице он не забавный
и не смешной, а бесконечно грустный,
а утром ранним выплыла из дома,
застряв во времени почти без мыслей,
а время на́перво вскипело штормом,
но после в штиле маревом повисло,
что даже плакальщиц погасли вздохи,
недолгим эхом в разум проникая,
пока… внезапный из квартиры грохот
её из грусти не втянул в сознанье,
выходит тут! оплаканный художник,
что все, конечно, сразу онемели,
и здесь не важно, может быть, но всё же…
опять с лицом в каких-то акварелях!
и он зевнул и потянулся даже,
обычное такое, значит, утро,
взглянул так странно, мол, обескуражен,
что вновь она удивлена… как будто,
та спрятала улыбку за ладошкой,
стесняясь счастья, ведь она из этих,
вы поняли! из этих… из хороших,
что любят до́ смерти и после смерти,
стоит такая… почему-то в белом,
хоть помнила, как выходила в чёрном,
ну да… и в зеркало ещё смотрелась,
с него случайно покрывало сдёрнув,
она в те дни, как в мороке блуждала
и туфли надевала по привычке,
ведь смерти, знаете ли, мёртвых мало,
живой для смерти – лучшая добыча,
её в молчании сковала радость,
что он живой, считай, что знаменитость!
а он её зачем-то смерил взглядом
таким, скажу… наигранно сердитым,
и тут она, конечно, отколола!
шокировав его и тех соседей,
счастливая! как засмеялась в голос
и выбросила к чёрту туфли эти,
и, правда, мир, увы, не переделать
но если с этим вы не примирились,
то в схватке с ним… отчаянной и смелой!
вы сможете открыть миры другие,
и по цветам с непризнанных полотен
они ушли без лишних церемоний,
оставив землю и её заботы…
и даже туфли эти…
приземлённым. |
