Когда прорвётся хаос в щель ночную,
и арфа встанет на ребро своё,
мы начинаем слышать речь иную —
не ту, что пишут, ту, что вороньё
клевало с вещих веток. Мир — зазубрина
на позвонке веков. А человек —
не цель, а дрожь, не образ, а рябина
у самого обрыва всех систем.
Ночь наступает — не на пятки, в душу.
И мы, как два оборванных стиха,
не знаем, кто нас выдумал. Мы — стужа,
которая сама себя страшит.
Останься в этом времени — без швов,
без имени, без промысла, без храма.
Чем глубже бездна — тем ясней любовь
к тому, что держит небо, как упрямый
спина глагола «быть». И мы молчим.
В молчании — и жалость, и гордыня.
Мы — два глотка из кубка «не хочу»,
мы — две щепотки «после», две пустыни.
|
