Только пузатый ведёрный самовар, в который мы накидали углей от мангала и кипарисовых шишек. Сейчас они медленно взрываются в раскалённом самоварном жерле, и над трубой вьётся опаловый голубой дым.
— Ни за что, ни за что не закиплю! Не хочу! — сердится, пыхтя, самовар. — Не дождётесь!
Да кто же тебя спрашивает, медный дедушка?! Ещё как дождёмся! И заварим бархатный чёрный чай. И позолотим его лимоном. Но это — чуть позже. А ты пока пыхти. Мы подождём. Сидя на качелях, под мерный шелест листьев. Это качели ударяются о виноградные плети, и со стороны может показаться, что листья деликатно нам аплодируют. Мол: хорошо раскачиваетесь, в полную силу, молодцы!
А окрест нас уже четыре бездонные сини.
Над головой — звёздное небо. Слева доносится рокот моря. Справа — сонный сумрак дачного посёлка, и ветер приносит сильный запах синей маттиолы: она растёт здесь повсюду, как сорняк, и от дорожной пыли кажется совсем седой. А на цементном полу пролегли глубокие тени, и лунный свет отражается в случайно пролитом чае.
— «Дыша духами и туманами...» — звенят в памяти знакомые строчки. — Но, честное слово, вечерний воздух такой плотный и ароматный, что грех их не вспомнить.
— Луна на убыль, — с видом знатока изрекает третья из нашего отряда.
— Наоборот, — непререкаемым тоном заявляет бывшая владелица ковра. — Растёт.
И добавляет снисходительно:
— Если серпик луны — буквой «с», она убывает. А вот если к нему мысленно приставить палочку и получится буква «р» — значит, растёт.
— Надо же... — иронически удивляется третья. — Всего и делов-то: палочку приставить.
— Ну да, — простодушно соглашается атаманша.
Луна озорно усмехается нам из лужи. Качели замедляют ход. И рыбки в фонтане давно уснули.
Пора и нам — на покой, в душистые от мяты и чабреца кровати. Завтрашний день подарит нам новый отдых, новое счастье. И так ещё пять дней...
Но перед сном мы ещё погрызем семечки, перемоем от души косточки общим знакомым и посмотрим любимые фильмы в записи на компе. Это — священный ритуал. Нарушать его в дружном женском отряде запрещается!
Счастье завтрашнего дня ворвалось внезапно — палящим солнцем и нетерпеливым звонком в ворота. Заспанные, лохматые, на ходу запахивая халаты, мы помчались открывать.
— Извините, не успел предупредить заранее, — хозяин дачи улыбался во весь рот. — Тут вот какое дело. Нам на юбилей свадьбы подарок сделали. Тётя жены ковёр купила. Старинный. Дорогой, наверное. О цене она не говорит. Но жена как посмотрела на него — закричала, чтобы я увёз его куда-нибудь. Говорит: на него смотреть — глаза болят, голова болит. Я его положу в одной из комнат и сразу уеду. Или хотите — постелю на пол? Вечерами уже прохладно...
— Не-е-ет! — вырвалось у нас. — Не надо! Не холодно!
Хозяин не ожидал такого хорового гласа. Он даже подпрыгнул и отскочил в сторону. За его спиной предательски маячило что-то до боли знакомое.
Нет, конечно, мы не просили его разворачивать рулон. Мы клятвенно заверяли, что верим на слово: ковёр, безусловно, представляет собой шедевр декоративно-прикладного искусства. Что о высоком качестве ниток и красок можно судить по яркой изнанке. Что...
Он, естественно, развернул его перед нами.
Сверкающий всеми красками радуги и их составными цветами, не выцветший с годами ни на йоту, ковёр во всём своём бесстыдстве раскинулся на цементном солнечном полу.
В глаза ударили малиновые розы, треугольные зелёные листья, небесные квадраты, индиговые круги, ромбы, завитушки, крючки...
И — в самом центре — кремовый, нежно-задумчивый олень со стыдливым взором.
— Ну как? — радостно спросил хозяин. — Правда, красивый? Только очень уж яркий. Дома его не положишь, а для дачи вроде бы ничего. Я его всё же в комнату оттащу, разложу. Вам уютнее будет...
— Ум-м-м... — заскулила наша атаманша и схватилась за щёку, будто у неё болели зубы.
— Ыгэ-э-э... — нестройным хором подхватили мы.
Волки и собаки воют на луну. Ночью.
Мы скулили при ясном солнце. На ковёр.
Горбатая соседская кошка вспрыгнула на забор, вытаращила на ковёр зелёные глаза, ещё больше выгнула спину и ощетинилась. Потом, издав тревожное «Мр-р-рув!», подпрыгнула и сиганула обратно.
— Хорошо, хорошо, — добродушно согласился хозяин. — Если жарко, не буду стелить. Поставлю в углу. А вы, если захотите зимой приехать — милости просим! Наш дом всегда открыт. И тепло здесь будет, и уютно. Есть и отопление, и камин, и разные паласы. И вот ещё ковёр — для большой комнаты.
Но мы его уже не слышали.
Предоставили ему в одиночку скатывать ковёр, оттаскивать в дальний угол и раздувать угли в самоваре.
За чаем балагурил хозяин. Мы сидели молча, плечом к плечу, притихшие, наспех причесанные и умытые. Пили чай чинно, синхронно поднося стаканы к лицу и ставя их обратно. Ни дать ни взять — суровые богини Судьбы, сёстры Мойры, судят незадачливого смертного. Кто из нас была Клото, начинавшая нить жизни, кто — Лахесис, прядущая её, — нужно было ещё решить. Но несомненно: Атропой, перерезавшей нить смертной жизни, была атаманша. Она смотрела на хозяина дачи таким испепеляющим взглядом, будто хотела превратить его в уголь.По счастью, хозяин не отличался особой душевной чуткостью.
Напившись чаю с мёдом и печеньем, исчерпав весь свой запас шуток и новостей за минувшие два дня и пожелав нам счастливого отдыха, хозяин уехал.
Мы остались во дворе, залитом солнцем. Виноград наливался янтарным соком, сухие листья с нежным шелестом падали на цемент. Под навесом, в холодке, на столе громоздились остатки вчерашнего пиршества — всё, что не поместилось в холодильник: румяные куски мяса, печёная картошка, перцы, помидоры и баклажаны. Красное, коричневое, зелёное, оранжевое, чёрное, алое... В стеклянной вазочке пунцовел тонко нарезанный лук, посыпанный сумахом и солью. Ворох зелени: сизые перья лука и петрушки, фиолетовые брызги базилика. Разноцветные ополовиненные графины, белые салфетки.
— Ковёр! — выдохнули мы разом.
Горбатая кошка появилась на заборе снова и обиженно посмотрела на нас:
— «Жа-ди-ны, хоть бы косточку дали!»
Мы накормили её по-царски — несколько кусков мяса и миска молока. Кошка осталась довольна, развалилась на заборе и хрипло запела. Вероятно, оду во славу жизни и еды.
— А я знаю, что мы будем смотреть сегодня вечером, — подмигнула нам атаманша. — «Портрет Дориана Грея». Не против? Против кармы, видно, не пойдёшь. А мы приехали сюда не для того, чтобы грустить. Верно?
Мы промолчали. А что тут скажешь? Против кармы — то есть бабушкиного ковра — идти и впрямь бессмысленно. И не стоит портить настроение из-за какого-то мохнатого «шедевра», гордо подпирающего угол теперь уже в чужом доме.
Секрет заповедного счастья оказался простым. Нам не пришлось разыскивать родники-озерца и вглядываться в них, как в собственную душу.
Оно было здесь — в залитом солнцем дворе приморской дачи.
В августе.
Оно было с нами.
И в нас.
Август — астры,
Август — звёзды,
Август — грозди
Винограда и рябины
Ржавой — август!
Полновесным, благосклонным
Яблоком своим имперским,
Как дитя, играешь, август.
Как ладонью, гладишь сердце
Именем своим имперским:
Август! — Сердце!
Август — звёзды,
Август — грозди
Винограда и рябины
Ржавой — август!
Полновесным, благосклонным
Яблоком своим имперским,
Как дитя, играешь, август.
Как ладонью, гладишь сердце
Именем своим имперским:
Август! — Сердце!
