метельную жуть. И закрыла за собой дверь.
— Господи, что она творит? Где, как я ошибся, дьявол меня раздери?!
Я метнулся к двери, чтобы утащить с мороза эту сумасшедшую, но был остановлен её спокойным голосом:
— Марик, я сейчас. Пару минут.
Сквозь полупрозрачное от изморози стекло было видно, как она с явным удовольствием растирается снегом. Потом повозилась с ёлкой и торжественно втащила её в комнату.
— Я с неё снег сбила. Не тащить же в комнату целый сугроб.
Она отнесла ёлку в ванную.
— Вот тут пусть согреется и обтечёт. Вчера оттепель была, она обледенела вся.
И ни одного тревожного сигнала. Она даже не дрожала, эта худенькая девушка. Кто спятил? Не она, наверно. Я настолько глубоко погрузился в анализ хаоса в своей голове, что пропустил момент её возвращения. Когда, наконец, осознал её рядом с собой, сразу кинулся читать это удивительное существо. Всё в абсолютной норме. Она была тёплая, нежная и с явным удовольствием принимала это внеплановое обследование.
— Ещё немного и мне опять захочется твоего волшебства. А мы ещё даже не позавтракали.
— Идём. Но скажи мне, бога ради, чего тебя понесло голой в этот кошмар?
— Никакого кошмара. Я даже купаюсь в такую погоду.
— В "Москве"? - сказал я, имея в виду знаменитый бассейн. - Так там хоть вода тёплая.
— Зачем в "Москве"? В проруби.
Теперь я вытаращил глаза, а палец готов был засунуть в рот по самый локоть.
— Ты ходишь в клуб "моржей"?
— Нет, там одни мужики. Толстые, противные. Не понимаешь? Я жду, пока все уйдут, а потом купаюсь в своё удовольствие. Никого нет, никто не мешает.
— Но это же смертельно опасно! Это страшно!
— Вот именно поэтому.
Помолчали. Я перевёл дух. Вот теперь пасьянс сложился. В непрерывной войне со своими страхами и со всем на свете это нежное хрупкое существо выковало себе стальную волю. И просто физическую выносливость, которую показала, когда мы с ней резвились в Левитановской кровати. И вот сейчас, когда не спеша отряхивала эту чёртову ёлку на зверском ветру и морозе. А вот душевную силу истратила почти всю. Инстинктивно искала опасности, чтобы не умереть от страха. "Не к славе, но к смерти он рвался в бою.". Чтоб такое чудо погибло?! Не дам! Но весь план придётся менять. И учиться читать, доннерветтер! Маг-недоучка. Столько всего пропустил. Морду себе набил бы.
Потом мы завтракали, приводили в порядок спальню. Интересно, после прямого попадания фугасной бомбы это выглядело бы так же? Или же на капельку приличнее? Занялись ёлкой. Я обработал ствол, набил крестовину. Вера взяла украшение на себя. Но отдохнуть мне не пришлось. Заставила мыть все эти стекляшки мыльным раствором, в который добавила вонючего нашатырного спирта. Вот какого дьявола я тренировал обоняние: чтоб так страдать? Но игрушки воссияли. А сама ёлка, когда этот пучок энергии перестал с ней, наконец, взаимодействовать, выглядела изумительно. Я только молча зааплодировал. Слов нет, как красиво.
— Что дальше делаем?
— Не напрыгалась ещё?
Отрицательно помотала головой.
— Ты полностью соответствуешь критериям Таис. Все лучшие мужики - твои.
Правильно: палец в рот, глаза как плошки.
— Ну, помнишь: стальные мускулы Ипподамии и выносливость Артемис. Всё это при тебе. Плюс очаровательная мордашка и совершенно неотразимая фигурка. И ещё один громадный плюс, который дураки считают минусом. Ты - умная. Очень! Значит это, что твои мужчины - только сильные и умные. А это лучшие. Или я ошибаюсь? И твоё безрассудное бесстрашие, которого я, честно говоря, опасаюсь.
— Беффтфафие? Сы фто?!
— Можешь есть свой палец дальше. Тебе это очень идёт. Хотя для химика это опасная привычка. Когда ты выскочила голышом на мороз, я решил, что где-то ошибся, и ты спятила. А когда рассказала про свои ночные купания, даже мне стало страшно. Но, если раньше это было твое оружие против твоего обсессивно-фобического невроза - так это по-научному называется - и уравновешивалось страхом, пусть с бездарным расходом энергии, то какое-то равновесие было. Теперь страха не будет. Храбрость может превратиться в безрассудство. И оно по тебе ударит.
— Как это?
Я сжал кулак и с размаху заехал её в физиономию. Она мгновенно прикрылась руками. Это правда, она очень сильная. Но я-то заведомо сильнее, поэтому мой кулак всё равно медленно приближался к её лицу.
— Руки! Убрать!
В миллиметре от её носа я остановился. Она даже не зажмурилась.
— Поняла, учитель.
— Жить совсем без страха нельзя. Как нельзя жить совсем без боли. Бывают такие несчастные. Они быстро погибают. Не всё можно преодолеть. Иногда нужно убежать, обойти, вооружиться, спрятаться - не победить, а спастись. Жизнь того стоит, девочка.
— Марк, ты же студент, ты моложе меня. Мальчик. Но говоришь и действуешь как очень взрослый и очень опытный.... - Она замялась, подбирая слово.
— Так и есть. Один мой знакомый психолог уверяет, что вычислил мой, как он выразился, "ментальный возраст". Оказывается, мне под сорок. Ладно, шло оно в болото.
— Но он прав. Что дальше делаем?
— Убираем все эти ветки и опилки, вытираем пыль и вообще, приводим всю берлогу в праздничный вид. Тут тебе карты в руки. Я слепо подчиняюсь. Потом обедаем и идём по магазинам. Уверен, ты найдёшь, чего не хватает.
Вечером мы сидели в гостиной. Я - за пианино, играя ноктюрны. А Вера уютно устроилась в кресле. Идиллия покоя.
— Марк, ты мой первый мужчина. Тот придурок не в счёт. Первый настоящий мужчина. Первый настоящий врач. Не смейся. Исцелитель. А дальше? Я ж понимаю. — она помолчала. — Будет другой. Может быть, другие. Не такие, как ты. Какие они? Как?
— Ты чего-то ещё боишься? Знаешь, бывают такие пациенты: они опасаются уходить из больницы, даже, когда уже здоровы. Я как-то возился с одним старичком. Он два месяца не вставал с кровати после пустяковой операции. Боялся, что его выпишут, а у него дома швы разойдутся. У тебя не разойдутся. В тебе, как в твоей любимой Гесионе, проснулась Женщина. Услышала заглавную букву? Вот оно самое. Это навсегда. Я другого опасаюсь. Совсем другого.
— Чего другого?
— Что тебя понесёт. "Не всякий вас, как я, поймёт. К беде неопытность ведёт". Знаешь, куда несёт маятник, если его слишком сильно оттянуть в сторону, а потом резко отпустить? Он полетит в другую сторону так же сильно и далеко. А может и сорваться. А ты очень Женщина. Это замечательно! Но...
— А ты уже что-то придумал. Придумал же, правда? Так смотришь... Я сама должна догадаться? Согласна. Заранее согласна. Но, знаешь, женщина, которую ты разбудил, соскучилась по твоему волшебству. Раздень меня.
Я с огромны удовольствием освободил от тряпок это милое тело.
— А теперь мне выйти?
— Дудки! Буду бороться с неопытностью.
Утром мы окончательно всё прибрали и занялись кухней. В смысле - стряпнёй.
— Кстати, а сколько у нас будет гостей. И кто?
— Четверо. Мой двоюродный брат Юра. Собственно, вон та комната - его. Он ушёл от родителей, но иначе, чем ты. Потом расскажу. Молодой, но фантастически талантливый художник. Студент Суриковского. Две наших подруги: Лена и Наташа. Очень красивые умницы, но не такие, как ты. Библиотекарши-гимнастки. Занимаются акробатическими танцами. И будет ещё один парень - Антон. Студент "Физтеха". Увлекается теми же танцами. Не дурак по определению. Других в "Физтехе" не держат. Все красивые, интеллектуальные, сексуальные, весёлые, и напрочь лишены хоть каких-нибудь комплексов или предрассудков. Вот увидишь, как с ними приятно будет!
— Представляю.
Ого, какая улыбка! Похоже, вместе с женщиной я разбудил в ней чёрта. А как иначе, если это одно и то же.
— Как они будут одеты?
— Ой, Верочка! Леший меня забодай. Платье!
— Так во что же они будут одеты? Ты всё знаешь, и это тоже.
— Понятия не имею, во что, но почти точно знаю - как. Они будут одеты так, что сразу захочется их поскорее раздеть.
— Тогда всё в порядке. Я взяла с собой. Сойдёт. Не понимаешь? Когда мы первый раз говорили с тобой, ты сказал, что у нас будет два дня и три ночи. Одна из них - новогодняя. Достану из сумки, проглажу и вообще, приведу в боевую готовность.
Она помолчала, задумалась.
— Ты сказал, что Юрий, твой двоюродный брат - художник, да ещё и "фантастически талантливый". Он похож на тебя?
— Габаритами и типом физиономии. Но он чистейший, рафинированный гуманитарий, эстет. Умница редкий. Можешь посмотреть его рисунки. Вон, в его комнате на столе папка лежит. Там его ранние работы. Ими дядя Яша и тётя Рая перед гостями хвастаются.
Вера скрылась в Юркиной комнате. Я не двинулся с места. Слушал, как шуршит бумага, как изменяется дыхание и ускоряется Верино сердце. Она надолго погрузилась в рисунки: смотрела, раскладывала по столу. Один прошуршал на пол. Она охнула, как будто уронила что-то хрупкое и драгоценное. Наконец вышла с папкой в руках.
— Это всё он? - я кивнул. — Простым карандашом? Вот это?
Она осторожно, как-то нежно вытащила один лист. Это была та самая зарисовка, которая очаровала маму: обнажённая Лена, сидящая с журналом в руках. Вера держала рисунок, как икону.
— Это Лена. Ты с ней скоро познакомишься. А вот Наташа. А это мама. А здесь жанровые рисунки. Вот эти два были в "Юности". Иллюстрации к рассказам. Но Юрке лучше всего удаются портреты и ню.
— Мама. Какая мама?
— Моя мама. Мама Рита. Правда, очень красиво?
— Она ему позировала обнажённой?
— Ну да. Это же ню.
— Удивительно молодая и красивая. И смелая.
Вера никак не могла отвести взгляд от изображения Лены. С трудом это ей удалось. Она бережно вернула рисунок в папку, отнесла всё в комнату и осторожненько, медленно закрыла дверь.
— Марк, ты волшебник, но вот это - настоящее чудо.
— Это чудо скоро будет здесь. Захочешь, он и тебя нарисует. Юрка очень простой, общительный парень. Только у него бзик такой: его можно не кормить, только дай рисовать. Но если не дать, так он ничего, нормальный.
Вера посмотрела на меня, как инокиня на богохульника. Пришлось слегка привести её в чувство. А потом напомнить, что гости на подходе и пора одеваться соответственно. Чем мы и занялись.
— Верочка, ребята зашли в подъезд. Играем встречный марш.
— Откуда ты знаешь?
— Слышу. У меня слух намного лучше, чем у среднего гражданина. Потом как-нибудь...
Вся четверка ввалилась с шумом, гамом, поцелуями и поздравлениями с наступающим. Пока дамы освобождались от зимних одеяний, мы с ребятами отнесли на кухню пакеты и бутылки. Когда все собрались в гостиной, я убедился в точности своего прогноза и оценил Верочкино "сойдёт".
Лена была в коротком - выше середины стройных бедер - каком-то летящем голубом платье без рукавов, с открытыми плечами и спиной, без бретелек. Как оно держалось на её груди, форму которой идеально подчёркивало - тайна, для меня непостижимая.
У Наташи наряд был совсем сногсшибательным. Глубокого чёрного цвета бархатная юбка до пола, но с разрезом справа почти до талии. Как назвать верхнюю часть, не знаю. Не владею терминологией. Это было нечто вроде этакой чёрной бархатной манишки, которая соединялась с юбкой на талии спереди. Ширина этого соединения была сантиметров пять. Манишка имела глубокое, очень низкое декольте. Прекрасная Наташина грудь была только слегка прикрыта двумя не
