он слушает, также внимательно, как Илья. Наверное, у меня уже маразм начинается, но мне так легче жить. Простите, не хочу перекладывать на вас свое горе, так нельзя делать, — он вздохнул и вытащил из внутреннего кармана куртки конверт, на котором размашисто, как любил писать Илья, было написано: «Юле. Не читать!». — Он написал это для вас перед исчезновением. Во многом виноват в этом я, и не стоит спорить. Я сам помог ему многое узнать об этом, я до сих пор не могу подобрать нужных слов, а Лана сказала, что никогда и не смогу, потому что в нашем языке нет таких понятий.
Юля кивнула и дрожащими пальцами дотронулась до конверта, не решаясь взять. Он вложил его в руку и кивнул, чтобы она открыла.
— У нас был дома обыск после исчезновения. Конверт изъяли вместе с ноутбуком и другими вещами. Эти следователи всерьез отрабатывали версию, что вы сбежали в романтическое путешествие, назовем это так. Я знал, что это точно не так. Илья никогда не скрывал своей любви к вам, зная, что не дождется взаимности. Я его очень хорошо понимаю, у нас похожая судьба, вот только я до сих пор жив, а должно было быть наоборот, — он хлопнул себя по коленям. — Вы останавливайте меня, а то я начинаю давить на жалость, такая подлая игра с самим собой. Мне вернули его вещи. Признаюсь, письмо я прочитал сразу после исчезновения, до обыска.
— Я понимаю, я бы поступила точно также, — прошептала Юля.
— Нет, вы не можете знать, как бы вы поступили в этой ситуации, и дай Бог, чтобы вам никогда не пришлось в ней побывать. Никому не пришлось, никогда. Прочтите, я пока поиграю с собаками. С ними я чувствую себя живым.
Юля хотела сказать, что она тоже, но Александр быстро встал и организовал игру. Арнольд и Илья ловили мячи, на скорость отдавая ему, чтобы кинуться за новым, вступая в игровую драку за трофей. Она некоторое время следила за игрой и открыла конверт. Чистый аккуратный лист из блокнота, обрезанный там, где была пружина. Илья оставался педантом до конца. Юля улыбнулась, вспомнив, какой он был занудный и чересчур правильный.
«Юля,
Если ты держишь это письмо, то я не выбрался. Я знаю, куда мы идем, и я сделаю все, чтобы ты вернулась. Но, запомни навсегда — ты мне ничего и никогда не должна!
Ты знаешь, что я люблю тебя, и я знаю, что останусь для тебя только другом. Мне не нужны отношения из благодарности или по привычке, как не нужны они и тебе. Я решил и уеду, как закончу школу. Мне тяжело жить, зная, что ты рядом. Так невозможно жить, такая жизнь хуже смерти. Папа поддержит меня, мать пусть психует, переживет, она сильнее отца. Она тебя не любит, и за это я ее ненавижу. Не суди меня, ты же меня совсем не знаешь, как и я тебя. Так всегда бывает, мы слишком самоуверенные, думаем, что знаем других. Я точно знаю, что это не так — мы же сами себя не знаем. Во мне столько всего кипит, меняется и умирает постоянно, что я не знаю, что с этим делать. Папа правильно говорит, что это и есть взросление, но я знаю одно точно — мне надо быть как можно дальше о тебя.
Если я вернусь, то ты не увидишь это письмо. Наверное, я не решусь тебе все рассказать, но, надеюсь, что ты сама поймешь, и не будешь злиться, что я вдруг исчез. Не терзай ни меня, ни себя. Я желаю тебе только хорошего, чтобы ты была счастлива, чтобы ты жила и делала то, что тебе нравится. Ты и сама знаешь, что тебе на самом деле нравится. Это все знают, если не поймешь, спроси у Альфы, но я уверен, что сама догадаешься, не такая же ты и глупая, как сама о себе думаешь. J
Ты не глупая, и я тебе об этом много раз говорил. Просто твой мозг настроен на другое. Вот и доверься ему, и не слушай примитивных советов, какими так любят нас пичкать наши мамаши.
Прощай навсегда!
Твой вечный друг, Илья».
Конверт выпал из рук вместе с письмом. Александр бережно поднял его и убрал в карман. Он протянул ей бумажные платочки, собаки тревожно смотрели на нее, Арнольд поскуливал.
— Письмо я оставлю себе. Незачем вам держать у себя эту цепь, она не принесет ничего хорошего, кроме пустых переживаний и ложного чувства вины. Поверьте, я об этом долго думал, имею ли я право забирать себе ваше письмо. Имею, вы же для меня как дочь, которой у меня не было, лучший друг моего сына. Вы и, правда, были ему хорошим другом, как бы вы ни ссорились, но Илья всегда говорил, что его лучший друг Юля. Я желаю вам стать свободной. Вы столько пережили, помните вы об этом или нет, но оно всегда внутри вас. И я желаю вам освободиться от этого и жить. Счастье вы будете строить сами, в этом никто и никому не сможет помочь. Я видел выступление ваших ребят, по-моему, это ваш путь.
— Да, тренер мне об этом говорил, а я брыкалась, боялась, что не справлюсь, — Юля утерла слезы. И правда, стало легче, будто бы с груди свалилась тяжелая цепь, постоянно стягивающая, желающая раздавить кости и сердце.
— Ваш тренер был умным и хорошим человеком. Пока вас не было, я взял на себя смелость и следил за его могилой.
— Так это вы посадили пионы? — удивилась Юля.
— Не только я, но ваши друзья, три замечательных парня. Идея посадить пионы была Кирилла, я подобрал стойкий сорт. Знаете, так интересно, как могут объединиться совершенно разные люди. Я никогда не интересовался вашим спортом, как и любым другим, но сейчас все изменилось. Вы же видели новые тренажеры для отработки ударов? Вот, мы нашли умельца в Ставропольском крае, он сделал их. По-моему очень удачно получилось, теперь это его дело, небольшой, но свой бизнес.
— Я об этом ничего не знала, спасибо большое!
— Ну, благодарить не надо. За добрые дела или помощь благодарить не надо, иначе это сделка какая-то. Ладно, скоро рассвет. Пойдемте встречать?
Они пошли в центр парка. Солнце медленно поднималось, поглядывая из-за деревьев любопытным глазом. Сразу стало теплее, Юля согревалась от первых лучей, разгораясь изнутри. Александр подмерз, но, казалось, это было ему в радость, как бывает в радость боль или трудность, когда сердце разрывается от горя, такое странное успокоение через боль. Юля обняла его и прижалась лицом к груди. Она долго плакала, сбрасывая последние оковы с сердца, понимая, что он был прав, и что она действительно создала в себе чувство вины. Все были правы, ей не раз об этом говорили, Аврора била прямо в лоб, не жалея чувств, зная, как правильно работать с ней, но приходила ночь, за ней утро, и сердце вновь наполнялось жгучим чувством вины за все, что случилось. Юля была готова начать пить таблетки, хотя Аврора не настаивала, решив дать ей время самой разобраться, а не глушить чувства и рецепторы ковровыми бомбардировками препаратов.
— А куда мы поедем? — Айна нежно гладила машину, стряхивая снег пушистой варежкой.
— Покатаемся по ночному городу, — Мэй проверила сумку с бутербродами и термосом, прикидывая, что взять с собой еще.
— А Юля с Альфой с нами поедут? — Айна хитро посмотрела на Мэй. Иногда ей казалось, что девочка видит. Она и правда видела, но это было совсем другое зрение, в основном контуры и рельеф земли, чтобы не свалиться в яму и не врезаться в столб или стену. Тех, кого Айна любила, она видела полностью, своим внутренним зрением, точно угадывая мысли и мимику, чувствуя сердцем.
— Конечно, а еще Аврора. Думаю, что мы все влезем. Ты же хотела покататься по ночному городу?
— Да, очень! — Айна запрыгала на месте, напевая веселую песенку. Мэй знала, что это песни из другого мира, но не расспрашивала Айну, а девочка держала их в себе, изредка позволяя вырваться наружу. Как бы ни было здорово наверху, Айна понимала, что она чужая, что большинство ее не примут из страха, она видела его в людях, настороженно смотревших на девочку с белыми глазами. — Юля все съест, надо взять еще рулеты.
— Ты права, а то я никак не могла понять, что забыла. Ты тоже хорошо ешь, — Мэй поправила волосы Айны, непослушная прядь выбилась из-под зеленой шапки толстой вязки. Мэй сама ее связала, как и свитер с оленями, который Айна очень любила.
— Ну, мама! Перестань! — Айна отстранилась и нарочно помотала головой, чтобы волосы выпали на лицо. Девочка засмеялась, оббежав машину три раза, хлопая Мэй по спине.
Мэй вздохнула, поймав себя на том, что медленно, но верно превращается в свою мать или бабушку. И чего она привязалась к ее волосам, пусть ходит так, как ей нравится. Айне волосы не мешали, они меняли цвет в зависимости от освещения. На ярком солнце они становились огненно-рыжими, переливаясь до солнечно-золотистого, в сумерках темнели, становясь в темноте при слабом свете черными. Сергей прозвал Айну хамелеоном, а Настя, раз в квартал приезжавшая в Москву, считала ее рыжей, своей. Но Айна была ничьей, кроме Мэй, так девочка сама решила. Сергея папой она не называла, он этого и не хотел. В реабилитационном центре, где Айна училась языку слепых, преподаватели поражались ее сообразительности, а какие она вела разговоры с Максимом и Лехой, так и оставшимся в Казахстане вместе с Настей, даже Сергей поражался, сколько эта девочка на самом деле знает, если она была в настроении.
Айна села на водительское кресло и играла с рулем, воображая себя водителем, пока Мэй ходила домой за мясными рулетами, которые особенно любила Аврора, приходившая в гости только ради них, как она говорила. На деле же все было совсем не так, и Аврора часто забирала с собой Айну, пока Мэй была в ресторане, работа никуда не делась. И Мэй, как и раньше, была рада погрузиться в нее по уши, не забывая о близких и друзьях. Аврора перестала называть Мэй старушкой, признав тот факт, что она помолодела, и седина совсем не портила ее.
Айна не общалась со сверстниками, у нее были взрослые друзья и подруги, общавшиеся с ней как со взрослой. Мэй немного переживала по этому поводу, но Аврора успокоила, расставив все по местам: Айна всегда жила со взрослыми, ей нравилось работать с детьми младше себя, Альфира приглашала ее на свои уроки, показать мастер-класс, другую живопись.
— Так, освобождай место, — Мэй строго посмотрела на Айну, сидевшую в ее кресле.
— А тебе не страшно водить? — Айна ловко перелезла на свое место справа от водителя и пристегнулась.
— Страшно, конечно, но со временем привыкаешь и к страху. Опыт вселяет уверенность, пока дураки на дороге не попадутся.
— Да, к страху привыкаешь, — задумчиво сказала Айна и ушла в себя. Мэй сильно тревожили частые задумчивости у Айны, но трогать девочку в эти моменты не стоило, могла начаться
