Христофор сам себе дивился. Девушка с белой как молоко кожей казалась некрасивой, и эта некрасивость являлась демонстративной, буквально вопиющей, но столь сильной, что завораживала и влекла, как гипнотический взгляд змея. Змея – искусителя.
– «Только белая женщина – Женщина. Туземки, формально тоже белые, но какие-то желтоватые», – Христофор, будучи ценителем-киноманом, иногда говорил цитатами.
Не всегда изречения из фильмов были уместны, но позволяли завязать разговор. Так случилось и в этот раз. Дама ответила на удивление умно, тонко пошутив. В результате Христофор так и не понял, смотрела ли девица фильм Киры Муратовой «Перемена участи» или в ответе скрывалось притворство. Но цель оказалась достигнута, беседа продолжилась.
Уголок с диванчиком тонул в приятном интимном полумраке, а свечи придавали всему таинственность и мистический флёр. Христофору поначалу казалось, что его собеседница – юная дева, но, всматриваясь в некрасивое лицо, мужчине стало казаться, что перед ним дама, пребывающая в исключительном возрасте. Другими словами, когда бутон уже раскрылся, но время ещё не успело коснуться цветка следами увядания.
Молодая женщина говорила тихо, едва размыкая ярко напомаженные губы. Играла громкая музыка, и Христофору приходилось максимально сближаться, почти касаясь лица собеседницы. Он уловил тонкий аромат, окутывающий Прелестницу, парфюм показался знаком. «Poison» – любимые духи матушки, помнил и дарил на день рождения. Христофору нравился этот узнаваемый аромат, но ещё угадывалось иное... Запах дурманящий, пьянящий не хуже вина, мужчина распознаёт его безошибочно – аромат женщины. Женщины – возжелавшей близости.
Беседа текла сама собой. Играла музыка, горели свечи, и отблески пламени, играя на лице, волшебным образом преображали желанный лик. Христофору вновь мерещилась в собеседнице юная дева, и только взгляд, будоражащий, чуть насмешливый выдавал возраст соблазнительницы.
Мужчина вглядывался в некрасивое лицо, пытаясь понять, объяснить себе природу странного влечения, которое заставляло желать эту чудну́ю, но такую притягательную женщину. Горячая ладонь легла на голую коленку. Прохлада гладкой кожи приятно обожгла руку. Христофор чувствовал нарастающее возбуждение. Лицо Прелестницы расплылось в поощрительной улыбке, и только взгляд на мгновение сделался отчуждённым, почти колючим.
Христофор продолжал что-то говорить, а рука, словно чужая, живя сама по себе, гладила белую ляжку, бесстыдно задирала юбку всё выше, пока пальцы не коснулись самого интимного. Отсутствие нижнего белья плеснуло масла страсти в огонь желания. В ответ искусительница лишь томно выдохнула и, слегка раздвинув ножки, будто приглашая, подалась на встречу руке. Христофор играючи перебирал жёсткие волосики, нежно трогал крупные, налитые кровью срамные губы, но нетерпеливым пальцам этого было мало. Вся его порочная сущность требовала большего – проникнуть в сокровенное. Упругое молодое влагалище приятно обжимало, становилось всецело горячее и ещё более склизким. Слегка прикрыв затуманенные очи, дама в ответ лишь чувственно глубоко вздыхала, и казалось, пуговки сорочки на упругой груди вот-вот расстегнутся, не выдержав напряжения.
Прелестница приблизилась, Христофор почувствовал на лице горячее дыхание похоти.
– Хочешь? Я подарю тебе Незабываемое, – нашёптывая, чаровница вожделенно нащупывала ладошкой выпирающий в штанах орган.
– А у тебя много, я сегодня ненасытный, – Христофору казалось, что ныне он может всё.
– А что ты готов отдать мне. Взамен? – Голосом, исполненным страсти, возбуждённая самка, казалось, проникает в самые отдалённые уголки мужского сознания.
– Что угодно, – выдохнул Христофор, желание обладать женщиной затмило всё. И в закипающей от страстей голове влечение вытеснило здравомыслие.
Вместо ответа Прелестница коснулась губами шеи и впилась долгим, жалящим поцелуем.
*****
Играла музыка, фимиам сандала и табачный дым, ароматы распутства и чего-то едва уловимого витали в сумрачном зале. Гости, шальные и пьяные, не обращали внимания, как некрасивая дама в ауре, сотканной из порока и страстей, увлекала пленённого мужчину. И только Иероним, просветлённый и печальный, сидел в углу, пил, поминая душу неубиенную. Но пьянеть не получалось, а тонкие пальцы музыканта перебирали, словно играя или считая, тридцать серебряных монет.
*****
Прелестница всё увлекла, и увлекала куда-то бренную плоть Христофора. Они миновали множество коридоров, анфилады комнат, поднимались по скрипучим деревянным лестницам и вновь спускались в тусклые полуподвальные казематы.
Их замысловатый путь прервался так же внезапно, как и начался. Христофора мало интересовало, где он – все его помыслы были обращены к ней. Мужчина заглянул в глаза женщины, и «угрюмый тусклый огнь желания»(4) сжёг последний мост с реальностью.
Земное притяжение осталось в ином мире, тела парили вне времени и пространства, меж явью и навью. Казалось, протяни руку, и звезда, повинуясь, ляжет в твою ладонь. Но что значат все звёзды мира, когда в твоих объятиях та единственная и желанная?
Христофор осыпал лицо женщины поцелуями, руки блуждали, ощупывали плоть. Губы соприкасались с губами, но Прелестница не отвечала, сомкнув уста. Хотела подразнить? Но запретный плод сладок в двойне. Христофор не отступал, и женщина уступила. Как же сладок этот вожделенный поцелуй…
Осознание пришло внезапно, но лобзание уже не отпускало. Язык ощупывал беззубые дёсны, распознавал солоноватый привкус во рту, а раздвоенный язык – язык змеи – щекотал Христофору нёбо. Продолжать это было невыносимо, но прервать поцелуй, исполненный страстью, казалось ещё более немыслимым.
Целование оборвалось, но лишь за тем, чтобы алчный рот Прелестницы, нетерпеливо скользнув по телу, вобрал в себя член полностью, под самый корень. Губы, плотно обхватив ствол, елозили в верх-вниз и вновь всасывали до основания, в то время как язычок вытанцовывал вокруг головки дьявольскую тарантеллу. Пощекотав уздечку, петли страсти оплели головку, потираясь о самый кончик – чувствительнейшее из мест.
Голова больше не принадлежала Христофору, она словно бутон ядерного цветка, зрела энергией преображения. Критическая масса блаженства нарастала необратимо. И вот сознание разрывается на молекулы, распадается на частицы, фотоны, целостность аннигилирована атомной вспышкой оргазма. В это невозможно поверить, можно лишь пережить. Став всполохом света, Христофор прожил мгновение, и прикосновение Лучезарного случилось как сопричастность – слияние с божественным.
И, в то время как истекало семя, вторя ударам сердца, уступая место опустошённости, казалось, бренную плоть покидала энергия жизни. Тьма и холод, заполняя зияющую пустоту, проникали необратимо, медленно овладевая сущностью на века. Тьма засасывала Христофора всё глубже, не оставляя надежды, света, и время остановилось там, где рождалась Тьма.
*****
Настойчивый стук в дверь вывел Христофора из небытия. Посетитель – монтировщик сцены, Андрюха, просил сходить в «Лабиринт» за пивом. Сетовал, что надо разбирать декорации после несостоявшейся репетиции, а следом вечерний спектакль, и опять, как проклятый, собери-разбери, а декорации сложные, да и весь спектакль такой, а тут ещё аврал – двое на смену не вышли… Неожиданно прервав просьбу, Андрюха широко улыбнулся и провёл заскорузлыми пальцами по своей красной шее.
– Жаркая ночка? Понимаю… Эх, молодежь, завидую вам.
Христофор непонимающе обернулся, и маленькое зеркальце при входе отразило недоумение, а затем и смятение на лице. Не большой, но заметный засос на шее пребывал в моменте цветения.
Где и при каких обстоятельствах появилась гематома, Христофор, как ни силился, так и не мог вспомнить.
«Во сне, вероятно, как-то не так голову повернул», – разум ещё цеплялся за обломки реальности, пытаясь найти логическое толкование странной отметине, в то время как ноги сами влекли Христофора в предопределённость «Лабиринта»...
Конец.
Исполнено: апрель, 2025 год.
Примечания
1. Небо как эмалированный бак с манной кашей — фрагмент стихов песни Александра Башлачева «Осень».
2. Завпост — заведующий постановочной частью, должность в театре.
3. Невыносимая лёгкость бытия — роман Милана Кундеры, и одноимённый фильм режиссёра Филиппа Кауфмана.
4. Угрюмый тусклый огнь желания — фрагмент стихотворения Фёдора Тютчева «Люблю глаза твои, мой друг…».