О лжецах

серости под ногами, не то коренья, не то змеи, ноги спотыкаются и путаются, но удаётся вывернуться, выскочить…
            Смерть услужливо отходит от просвета, приглашая меня влиться в него, и моё посмертие пользуется этим, чтобы в следующее мгновение упасть на что-то очень горячее и мокрое.
            Наверное, этого стоило ожидать? Не знаю. Память отказывает мне, но ощущение смутно знакомого явления не покидает меня. впрочем, когда было об этом размышлять?
            Вокруг была всё та же серость – вода. Она не заканчивается, сколько хватало сил и четкости. Хотя как отделить серую сушу от серой горячей воды? Неприятно горячей, обжигающей.
            Тяжело ступая по воде, но не проваливаясь, оставляя лишь множество кругов, проходит Смерть.
– Дай мне руку! Помоги! – остаётся только взмолиться. Но Смерть только поворачивает ко мне свой пустой капюшон и указывает  влево.
– Я не доплыву.
            Кажется, я не умею плавать.
– Тебя уже нет, – ответствует Смерть, – но если хочешь, можешь остаться здесь. Тут есть компания.
            В ту же минуту, когда она это говорит, мне становится ясно о какой компании идёт речь. Прежде незамеченные людские тела всплывают справа и слева от меня  – медленно-медленно и тихо, к поверхности, разбухшие и уродливые. В горячей воде становится ещё горячее от моего ужаса и от их присутствия.
            Остаётся рвануться. Рвануться в указанном направлении через неприятно горячую воду, через серость, стараясь не сталкиваться с телами, которыми выплывают на поверхность, переворачивались и снова шли на дно. Безумная карусель! Дойти – показаться – перевернуться – уйти вниз. всплыть – перевернуться, уйти на дно…
            Плыть, надо было плыть. Хоть как-то. благо, в какой-то момент меня швыряет на сушу чьей-то могучей волей. И суша радость. Сухой горячий воздух полощет по посмертию, расходится блаженством.
– Спасибо, – только и остаётся прошелестеть, пока моё посмертие покоится на очередной серости, – это кошмар.
– Недолго осталось, – Смерть рядом, её голос идёт одновременно от земли, от страшного озера, и откуда-то сверху. И в то же время он как будто бы идёт из меня.
– Что значит…– вопрос не удаётся до конца задать. Горло сжимает. Горячий сухой воздух слишком горяч и сух. Он мгновенно становится жарой. Горло сжимает, глаза ноют от всё повышающейся жажды. Безумно хочется прохлады и…воды.
            Озеро. Есть озеро! Да, там мёртвые. Но это не так страшно, как изнуряющие, пожирающие изнутри песчинки жажды, липнущие к горлу и всему дыханию, словно песок.
            Перевернуться… нет, я не как те мертвые. Я ещё существую. Я иду дальше. нет, я ползу назад. К озеру. Ползти, надо ползти. Вода. Там вода. Пусть там были мёртвые, но жажда страшнее страха и отвращения.
            Вода, хоть глоток, пока всё горит изнутри и снаружи. Нет сил встать. Нет сил взглянуть – от сухости выедало даже мои мёртвые глаза. зато горячее озеро казалось почти прохладным по сравнению с этой жарой. Ещё ползок, ещё один…
            Губы ткнуло в горячую землю. Сухую землю. Нелепо и тяжело распахиваются глаза. пусто. Горячее серое озеро высохло слишком давно. Тела остались. Без движения, без колебания. Безумная карусель остановилась.
***
            Что было дальше? помутнение или сон? И где кончилось волшебное невзрачное «дальше», где оно отличилось от того, что было?
            Долгожданная прохлада спускается на измученное посмертие. Глаза открывать не хотелось – слишком много было серости в последние…минуты? Часы? Осколки вечности? Но кто-то гладит меня по голове и это слишком реальное ощущение, чтобы и дальше изображать бессознание.
            Мир обретает краски и блаженную прохладу. Здесь даже живет ночь, и где это «здесь» я не знаю. Ночь, в которой нет звёзд, но всё-таки различается цвет неба и даже оттенки в этом цвете. Не серость!
– Все звезды давно упали, – говорит Смерть. Теперь она  в чёрном плаще и в её пустом капюшоне посверкивают алые глаза.
– Что это… что происходит? – голос теряет глухоту, во рту больше не печет и нет жажды. Вообще ничего нет. Никакого страха или тревоги. Только усталость растекается по всему телу.
            Стоп…телу?
            Осязание возаращается со страшной новизной. Ноги, которые уже не чувствовались, руки, которые немели и леденели  – всё было в новинку и воспринимается теперь как дар Божий.
– Жизнь вернулась? – я не понимаю, теряюсь ещё больше. Я ощущаю себя, и чувствую усталость. Вокруг краски. Это непохоже на то, что было раньше. Так может, и смерть отошла?
– Нет, – возражает Смерть, – это наступило неотвратимое.
            Я смотрю на неё, мои мысли тяжелеют и путаются. Неотвратимое уже наступило. Со смертью! А потом, зачем были мост, пещера, озеро, жара? Я не знаю, но разве это не было частью неотвратимого?
– Мир состоит из лжецов, – напоминает Смерть, – помнишь?
            Помню, но не понимаю.
– Объясни! – требую.
            Смерть качает головой.
– Объясни, – прошу, и в голосе даже мне слышны мои слёзы. Зачем всё это? Зачем? Почему всё кажется таким бессмысленным? Разве можно умереть дважды? Или смерть бывает дважды неотвратимой? Что-то не сходится, не сходится!
– Смерть – это процесс, – отвечает она спокойно, – и тот, кто говорит, что она мгновенна – нагло лжёт.
            Я оборачиваюсь. Где-то там… это то место, где была жара? Но это то место, где было озеро. И пещера. И мост. И место, где впервые встретилась мне Смерть. Получается, моё посмертие не двинулось с места.
            Но при этом преодолело всю эту жуть и боль, и неприятные ощущения? Пережило столько потрясений?
– Смерть – это процесс, – повторяет Смерть. – Кто-то проходит его быстро, но за твою жизнь боролись.
            Мост – это первый шаг к неотвратимому. Когда душа начала отходить от тела. Пещера – когда жуть и паника погнали меня наоборот, не к спасению, а к вечности. Озеро – когда виделось будущее и смутные образы. Жара и жажда, когда пришла последняя лихорадка.
            Теперь всё кончено.
– И что дальше? – я стараюсь говорить спокойно, но получается плохо. Если честно, совсем не получается. – Какие ещё кошмары? Почему так? Почему нельзя просто уснуть и проснуться мёртвым?
            Смерть сверкает алыми глазами:
– Потому что вечность скучна. И не все умирают сразу. Кого-то спасают, стаскивают с моста, или вытягивают из пещеры.
– Ты сказала что смерть уже наступила!
– Я сказала, что мир состоит из лжецов, – напоминает Смерть. Она возмутительно спокойна. И от этого хочется кричать и беситься. Мне солгали. Меня увели в неотвратимое. Даже не дали бороться! – А теперь говорю, что путь окончен. Осталась последняя дверь.
            Дверь я уже вижу. Она приоткрыта, услужливый прямоугольник прямо в ночи. Осквернение для неба. И я знаю, что поднимусь до дверей. И там… что там?
– Не знаю, – отвечает Смерть, – наверное, покой.
– Я тебе не верю.
– Не верь, – соглашается Смерть, – но почему ты думаешь, что если ваша жизнь стала такой задымленной и лживой, то здесь будет лучше? Люди ведь и здесь устраиваются, несут своё. И мы учимся у них.
            Я даже успеваю обернуться к ней, но сказать ничего не успеваю. Все едкие слова застревают у меня в горле, когда дверь, прорезанная в ночном небе, вдруг оказывается прямо перед моим носом, точно переставленная какой-то очередной неведомой силой.
– Не пойду…не пойду! – Смерти уже нет, и меня, наверное, никто не слышит.
– А куда ты денешься? – смеётся кто-то невидимый и голос невидимки полоно такой же безнадежности.
            Дверь скрипит, открывается, тянет внутрь чернотой.
– Не пойду! – возражаю я, но дверь оказывается ловчее и просто удлиняется, расширяет нутро, которое лезет такой же чернотой по новообразованному и удлинившемуся косяку ко мне навстречу.
– Не пойду… – моё шепот скрывается в темноте, которая побеждает моё сопротивление и оплетает меня, мои руки и ноги, поднимается по телу, лезет в лицо…
            Не пойду? Утащат. И никакого тоннеля со светом в конце. Только чернота. Циничная чернота.