промелькнёт.
И уж вечер гаснет во власти закатной зари.
Всё вновь поглотит ревнивая Вечность.
Но это мгновение в строках сохрани!
Со всеми помирилась. Они рады, да и мне легче. Но нужно признать, что до конца не простила Ольгу… Да нет, простила, но не буду больше поддаваться на её провокации и приглашения.
К нам приезжали служители церкви. Устроили праздник, посвящённый Иоанну Крестителю. Рассказывали о том, как Иоанн крестил Христа в реке Иордан, как после этого Христос вышел из Иордана и светился, а над его головой голубь кружил. Матушка с нами пела песни, а священник прошёлся по комнатам, где были лежачие больные. Когда вернулся, исполнив причащение, все пошли обедать. Я была последней, с кем распрощались.
Три дня не курила, а утром, во время гуляния, один мужчина предложил мне сигареты (дал 7 штук!). Была смущена его заботливостью, но не отказалась. И как мне с этим грехом быть? Почему так привязчиво за мной следует курение во время писания стихов? Вроде бы бросила, а тут - соблазнение. Ведь ни к чему хорошему не приведёт.
Всё отвлекает меня от нужного для меня времени. Терплю только потому, что – праздники.
Все дни без тебя – вечность.
И без тебя всё вянет.
Мне вечер осенний на плечи
туман серой шалью тянет.
И озеро – синее чудо -
скованно берегами…
Откуда, скажи откуда
дожди и дожди - между нами?
Возможно, приедет дочь и заберёт меня домой до воскресенья. А в субботу идём с ней на "Баядеру". Что только не делает моя дочка для меня! Просто не удобно перед ней.
Наши места были в партере. Маша очень "бдила", чтобы я не запела, не стала разговаривать с актёрами (у неё такие про меня забабахи). Впереди сидели дипломаты из Дубая и на английском Маша сумела втюрить им, что я – поэт. Стали говорить о Пушкине, что, мол, мечтают быть похожими на него, а я и встряла: «Да-да, если бы не думала, что пишу, как Пушкин, то не писала бы». И на моем лице была такая улыбка, что они поняли, рассмеялись и сказали Маше, что ваша мама обладает прекрасным чувством юмора. Посещение театра было для меня настоящим праздником!
Смотрю эти фото уже не в первый раз... и слов не нахожу на это предзимнее чудо!
Почти ночь. Двор в снегу. Ослепительный фонарь над подъездом не только служит людям, но и приветствует зиму. Конечно, этот снег сойдёт. И снова будет слякоть, и голые ветки деревьев. Но этот миг славный пусть запомнится таким.
Славное небо в курчавых облаках. И солнышком они подсвеченные так, что видно разноцветье от тёмно-синего до бледно-голубого, от сиреневого до почти розово-красного. А справа, внизу, облака нежно-голубые, немного всклокоченные и плывут, милые, по своему назначению. А где собьются в грозовую тучу? Не дано знать.
В дыхании осени два ствола и переплетения веток до того нежны, трогательны! А меж ними – крыша церковки, синий шпиль высокий, острый. И всё вроде бы обыкновенно, но листья, - от коричневого до красного, от тёмно-зелёного до оливкового, - уже играют прощальный вальс.
Сегодня - день Покрова. И так приятно видеть всё под белым снегом из окошка дома, в котором тепло и уютно.
Сейчас ко мне приходила Оля. Я дала ей халву в шоколаде, а она попросила утром зайти к ней.
И всё же интересна она мне тем, что чего только от неё ни услышишь!
Вспомнила нашу первую встречу с Наташей, покорившей меня новизной восприятия литературы, отношением к поэту Бродскому, Нобелевскому лауреату, сказав о нём: «Не люблю». Я стала доказывать, что он – не такой, а она в ответ заговорила быстро, много, что меня удивило… как будто спешила сообщить: кто она сама? А мне было это не интересно, я молчала. Молча и расстались. И еще помню: Комсомольское метро. Ленинградский вокзал. Стою. Что-то читаю. Какая-то женщина, похожая на Наташу, обращается ко мне: что, мол, читаю? Ответила. А она: "Вы - умнейший человек! Ни за что бы не подумала!" И сердце моё почему-то съёжилось: ну почему Наташа тогда рассердилась на меня? И почему от этого маюсь?
Сегодня у нас были батюшка и матушка. Проводили службу по поводу памяти апостола Андрея, того, который ловил рыбу. Когда говорили о том, что Христос родился в Вифлееме в самом бедном местечке, Оля, совсем не интересующая религией, вдруг накинула пальто, вышла на улицу, а когда вернулась, подошла к матушке, начала ей что-то говорить, та - что-то советовать… И вдруг Оля вскочила и на своём излюбленном жаргоне сказала, что такую матушку не хочет знать. Та ответила: "Придётся идти к вашей главной и разговаривать с ней." Вот такая Оля.
Последний раз была в лесу лет десять назад. Но передо мной – фотографии.
Нет, в этой роще не одна солнечная поляна, а две… или даже три. И все пронизаны солнцем
И его свет прихватывает и травушку-муравушку, и листву на деревьях… Начало осени? Неправда. Ещё август…
А вот и сентябрь. Деревья еще перегружены зелёными листьями, но уже холодное дыхание осени словно разгладило их листья, а вот изгородь предлагает плети уже высохших скрюченных лиан.
А что? Сентябрь, есть сентябрь. И асфальтированная дорожка уже влажная, и калитка открыта для октября…
Обалденно приятно находиться и в этой роще. Ветер ворвался в заросли кустарника, захотел подхватить оранжевую листву и погнать её, но не так-то просто оторвать их от земли и от багрово-коричневого кустарника! Ну что ж, наберусь терпения и посмотрю, чем это закончится?
Как на Руси назывались самовязаные дорожки? Нет, не помню. Но такое впечатление, что осень связала и бросила их на тропу: «Идите, пожалуйста, по ним с детьми, внуками!». И приглашает вас на чудесную прогулку, тихо нашептывая: «Разве я не прекрасна в своих одеждах? Разве небо не зовёт в даль?».
Слёзы мои - естественный процесс. И являются так внезапно, что я даже не пытаюсь их сдерживать. Так, когда умер итальянский певец, вдруг они покатились и я наслаждалась ими. Таня переполошилась, на что я ответила: «Не волнуйся. Это здоров, что я плачу». И теперь плачу по Наташе, плачу по маме, по Ване и Кате… Но не долго. Беру себя в руки.
Веришь, ночами ловлю за хвост
кометы, ныряющие в пруды.
Потом на цыпочках, в полный рост,
рифмой цепляю. Без суеты,
А на чёрно-глянцевый небосвод –
лучик, сорвавшийся со звезды.
И больше… Веришь ли? Нет забот -
Чтоб небо высветилось.
И ты!
Слушала до обеда музыку и уснула. Разбудила Надя. Ей - 64, она добрая. Мучает её Паркенсон, но ходила без костыля и часто падала. Вчера ей дали палку с тремя "колёсьями" и теперь старается много ходить, хотя вся в ссадинах, да таких, что сестра делает ей перевязки.
Давно я не плакала. Слёз не было. И не понимала: как это люди плачут? Но всё откладывалось на сердце. А после ухода мамы и операции на глаз, у меня появились слёзы. И это так здорово! Слёзы - моё прошлое и настоящее.
До 9 утра к нам в палату пришел доктор делать УЗИ Тамаре. Очень разговорчивый такой доктор. Я в самом конце к нему подцепилась, и он спросил сколько мне лет? Оветила. А он с удивлением отреагировал: "75? А я думал 74». Я захохотала. Потом, когда вышла в столовую, оказалась свидетелем конфликта Люды и Вали с Олей, - они её обзывали воровкой, а та доказывала, что это клевета, что у неё безупречная репутация, что на нижних этажах все называют её волонтёром.
Мама ещё не отошла от меня, хотя прошло два года. Она ещё тут! Она еще рядом со мной! И мне кажется, что просто пошла по каким-то делам и вот-вот вернётся.
Ты не раз ещё покаешься,
что щедра была нечаянно,
что не так меня любила,
что не ту дарила радость.
Я уйду, а ты останешься.
Прекратятся пресно-прения.
Память выткет гобелены -
жизни нашей треволнения.
У меня не возникает яростного желания выпить. Но сегодня была водка, - отмечали день рождения Людмилы (дирижёр по образованию). Она так и не сказала: сколько ей? Но её право не говорить, - сама-то то говорю о себе всё, что угодно.
Что-то впервые чувствую себя плохо. И предыдущая ночь прошла в бессоннице.
Полно разных происшествий в нашем маленьком пансионате. Но больше всего меня удивила Таня-сиделка. На полднике я заметила, что она грохнула водочки, и определила это по её неопрятным движениям. Сказала об этом Ольге, сидящей со мной рядом, она пригляделась и ответила: «Имеет право на сто грамм. Да я и сама не прочь». И она, зная проблемы каждого из младшего, среднего персонала, старается никого не обижать.
Написала в черновую стишок. Потом разбиралась что к чему… нет, не разобралась… где-то есть об этом же более точно, но... пока ищу… а может, и не найду.
Ночь просыпала пшено -
месяцу не склевать.
Безмолвье просторно, свежо,
чтобы кружево песен свивать…
Ни парка, ни сквера рядом с пансионатом нет, поэтому на прогулке возле него смотрела на закатные облака и было похоже, что они горяли! Да так, что хоть команду пожарную вызывай!
А над ними синь небесная светилась, но с белыми… Что случится завтра - одному Богу известно.
Пора моей осени. Эта тропа уводит, зовёт куда-то… Знаешь, не надо, не торопи. Ещё так много таинств и здесь, меж кустов, ведь они еще не тронуты холодом… только листья озолотились.
А деревья какие! Стволы снизу темные, особенно у тех, что пострарше… просто чёрные, а в кронах столько проблесков белого! Да, да, это – солнце. Это – оно… где-то там… дальними лучами… и лёгонький ветерок напоминает травянистым зарослям о себе, о конце лета… Но тропка, ты снова бежишь и бежишь, а мне так хочется обнять ближайшую берёзку и, глядя в бирюзовое небо, вдыхать запахи трав, осенней листвы…
Я в этой маленькой деревне,
вдыхая чистые пары,
хожу к колодцу за водицей,
уединение ценю,
что б вдохновения напиться
и рифмой стать в её меню.
Не люблю праздники. Как хорошо в обычные дни! Сижу, лежу, занимаюсь, чем хочу. Благодать. И эту благодать особенно начинаю ценить, когда вокруг суетятся, что-то готовят. А мне их жаль, этих человеков. И себя. За то, что должна всем говорить комплименты… А как не говорить, если наши сиделки бегали по магазинам и покупали всё, чтобы нас порадовать? И даже три тарелки плоские, чтобы красиво раскладывать на них еду.
Вчера приходили Катюша и Толя. Так хорошо с ними поговорили, посмеялись! Катя привезла мне пачку сигарет. Когда пишу стихи, не могу без них.
Сегодня выкурила три штуки, но стихотворение не сложилось. И это держало меня в тонусе. Потом еще писала,
