Спускаясь всё ниже и ниже по винтовой железной лестнице, я начал соображать, что происходит что-то неладное. Спуск продолжался уже более часа, и конца-края ступеням не было видно. Я бы с удовольствием повернул обратно, но лестница была очень узкой, а сзади подпирали такие же горемыки. Да и ускориться вниз тоже не было возможности — впереди так же шли люди. Сколько их тут? Человек сто, не меньше. И зачем я согласился на этот непонятный психологический эксперимент? Хотя, видимо, я далеко не единственный болван. С другой стороны, обещали заплатить пять тысяч и решить личные проблемы.
На прошлой неделе поздно вечером зазвонил телефон. Я уж было подумал, что спам, как обычно. Но что-то заставило ответить. Приятный женский голос сообщил, что я выбран в качестве кандидата для некоего секретного психологического эксперимента. Честно признаться, думал, что ерунда какая-то. Но звонки повторялись каждый день с напоминанием не опоздать. Ладно, что уж теперь размышлять. Иду и иду. Единственный вопрос у меня в голове: «Как обратно подниматься?» Кстати, а что там с телефоном? Ну конечно, связи нет.Через два часа борьбы с бесконечными ступенями, с больными коленями и жутким гулом в голове от раскатистого грохота обуви об железный настил, все подопытные наконец-то спустились в некий широкий коридор, больше напоминающий тоннель. Он освещался обычными лампами накаливания, даже без плафонов, свисавшими на проводах с периодичностью метра в полтора. Лампочки были тусклыми, но ввиду их достаточного количества тоннель освещался довольно неплохо. Кстати, я только сейчас задумался: а как освещалась лестница? Никакого источника света я не мог припомнить, но ведь было светло, и я видел своих попутчиков и рисунок ступеней. Странно.
Коридор оказался коротким, и вся наша ватага столпилась в конце, не зная, куда идти дальше. Я огляделся по сторонам, изучая спутников, и обратил внимание, что вокруг одни мужчины, причём разновозрастные — лет от двадцати до семидесяти. И тут, как будто бы из радиоприёмника, послышался мужской голос:
— Граждане, не толпимся, проходим каждый в свой кабинет.
И только я подумал, куда ж тут идти-то, как стена поднялась вверх, прямо как в старых приключенческих фильмах, и мы попали в новый коридор, больше напоминающий больницу или поликлинику. На потолке — лампы дневного света, светло-зелёные выкрашенные стены и много-много дверей по обе стороны коридора. На дверях висели добротные деревянные таблички, явно выполненные на заказ, на которых были выгравированы имена и фамилии.
— Проходим каждый в свой кабинет, — повторил голос.
Я огляделся повнимательнее, но никакого громкоговорителя не обнаружил, зато увидел свои имя и фамилию на ближайшей табличке. Так и было написано: «Михаил Порошин». Неужели они для каждого клиента отдельную табличку сделали? Это сколько же денег ушло? Народ потихоньку рассасывался по своим кабинетам. И всё происходило как-то молча. Нет, конечно, люди бубнили что-то себе под нос, скорей всего проявляя недовольство, но друг с другом совсем не разговаривали. Да и я тоже познакомиться ни с кем не успел.
Кабинет оказался довольно необычным. Размеров не понять, так как всё было во мраке. Единственным источником света был прожектор, который источал яркий свет откуда-то сверху на единственный в комнате совершенно обыкновенный стул, который мне показался очень неприятным.
— Я туда не сяду, — сказал я почему-то вслух.
— Сядешь, — ответил голос из радиоприёмника, — или будешь стоять здесь до посинения, у нас много времени.
На такую дерзость я решил молча покинуть дурацкое заведение, но дверь в коридор оказалась заперта.
— Откройте дверь, вы что творите? — моему возмущению не было предела.
В ответ — тишина. Я нервничал, но на стул не садился. Простояв истуканом с полчаса, попутно извергая гневности в адрес голоса из несуществующего радиоприёмника, я решил сесть на пол. И только моя пятая точка прикоснулась к бетонному покрытию, откуда ни возьмись на полу оказалась лужа ледяной воды. Я промочил джинсы, сразу замёрз и резко встал. Вода тут же исчезла, я даже наклонился и потрогал пол — сухо.
Но джинсы оставались мокрыми. Значит, не причудилось. Это радует. Я решил облокотиться на стену, но всё-таки перед этим пощупать её рукой. Боже, какая мерзость! В темноте я протянул руку в надежде найти что-то твёрдое, а наткнулся на какую-то липкую жижу, мгновенно слепившую мои пальцы. Я одёрнул кисть, подошёл к прожектору, чтобы разглядеть, во что это я там вляпался. Ничего. Совсем ничего. Совершенно чистая рука. Ерунда какая-то.
Простояв ещё минут десять чисто из принципа, я всё же решил прекратить сопротивление и сесть на злосчастный стул.Лишь только я коснулся стула, всё резко превратилось в туман, и я оказался в детской кроватке. Маленький мальчик полутора лет, который сидит и играет какой-то драной мягкой игрушкой — то ли лисёнком, то ли бельчонком, не разобрать. Рядом за столом громко ругаются мужчина и женщина — это, похоже, мои мама и папа, я помню их по фотографиям. Мама кричит на папу, что тот ей наливает мало водки, по крайней мере, меньше, чем себе. Отец в ответ орёт, что мама съела все пельмени и у них теперь нечем закусывать. Я заплакал. Подошёл отец и отвесил мне тяжёлого подзатыльника, я заплакал ещё громче. Подошла мама и наорала на меня, чтобы я заткнулся. И тут в комнату зашла бабушка, ещё совсем не старая, молча взяла меня на руки и унесла к себе.
Я снова оказался в полутёмном кабинете, сидящим на самом обыкновенном стуле.
Точно, я вспомнил: раньше родители и бабушка жили в одном общежитии. Это потом бабушке со мной квартиру дали, когда родители у меня в пожаре погибли, а она взяла меня на воспитание, чтобы в детдом не забрали.
Но ведь бабуля мне всегда говорила, что мама и папа у меня были добрыми и меня очень сильно любили. А тут такое.
Я совсем не помню своих родителей, они погибли, когда мне и двух лет не было, и впечатления о них у меня сложились только из разговоров бабушки. А она про них говорила всегда исключительно хорошее. Бабуля у меня работала учительницей. Ужас какая строгая. Пока был маленький, мы с ней отлично ладили, а в подростковом возрасте я с ней регулярно ругался. Думал, что бабка меня не любит, что было бы гораздо лучше, если бы мама с папой были живы.
И снова туман, и мне уже пятнадцать лет, и я говорю бабушке какие-то гадости, что-то вроде того, что она меня взяла под опеку только чтобы квартиру получить, разворачиваюсь и иду на выход. Я помню этот момент: я тогда громко хлопнул дверью и шлялся в мороз до полуночи назло. Замёрз ужасно. Но сегодня перед тем, как с размаху брякнуть дверью, я обернулся и посмотрел на бабушку, а она, после всего, что я ей наговорил, тихонечко крестит меня перед выходом.
И снова я оказался на стуле под прожектором. И снова поток мыслей захлестнул меня. Так, значит, бабушка меня любила, и вовсе не из-за квартиры она опеку оформила. Надо будет завтра к ней заехать. Совсем тяжёлая стала, болеет постоянно. А когда я к ней последний раз заезжал? Полгода назад, наверное. И ведь не просит помощи, позвонит раз в неделю, справится о том, как у меня дела. И всё. А я и разговаривать-то с ней не умею. «Нормально, мол, дела. Некогда, потом перезвоню». И не перезваниваю, конечно. Ой, как стыдно-то. Напридумывал сам себе глупости всякие и сам же в них поверил.
Опять туман, и я уже в своей съёмной однушке на окраине Питера. Сижу на кухне, пью чай, собираясь на психологический эксперимент, за который мне обещали пять тысяч и решение всех проблем. Не понял. Я засунул руку в карман и достал пятитысячную купюру. Всё, что ли? Закончилось? Да уж. Неожиданно. И по лестнице вверх подниматься не надо. Я обдумывал две сцены из моего прошлого, которые мне показали жизнь совершенно с другой стороны. Поеду-ка я к бабушке. Чего до завтра тянуть!
