За окнами избы занималось утро. Солнце ещё не встало, но было уже достаточно светло. Густой туман клочьями висел на деревьях и кустах деревенской улицы. Зойка повесила пустые вёдра на коромысло и пошла к колодцу. Надо было воды принести, затопить баньку и устроить стирку. У мужа поди-ка чистые рубашки кончились, да и ребятишки все пообносились. Надо бы простирать да починить одёжку, перешить кому-чего....
Полная своих дум Зойка брела по улице и почему-то не могла найти колодца. Казалось: ну вот же он - ещё вчера здесь стоял, а сейчас пусто! Ни тропиночки, ни намёка на крыницу! Оглядывая слабые контуры изб, еле проступавшие через туман, Зойка не узнавала деревню. "Ну чистый морок напал!"- подумала Зойка и решила вернуться домой. Придя она не узнала своего дома. Всё та же ветла слева за окном, и высоченная ель у соседей напротив, а сам дом-то не её! И двор чужой, и палисадник, и наличники... И пугающая чужая тишина.... Ни брёха собак, ни кукареканья петухов - ничего!
Нет, есть! Лавочка у калитки! Та самая лавочка, что когда-то смастерил муж. Она почему-то помнила её. Каждый сучок, каждую щербинку.... Зойка, оставив вёдра и коромысло на улице, вошла в дом. Нет, всё чужое. Казавшиеся старыми потемневшие рамы окон были пластиковые. Исчезла печка, появились новые перегородки, бревенчатые стены были обшиты панелями. В одной из комнат спали мужчина лет сорока и женщина, в других трое детей: одна почти девушка на выданье, в другой мальчишка-подросток и дошкольник. Испугавшись, что её примут за воровку, Зойка на цыпочках выскочила вон. Вёдра и коромысло по-прежнему стояли у лавочки.
Зойка абсолютно не понимала, где она находится и как она тут оказалась. Вроде бы всё привычное и одновременно всё такое чужое. Туман не торопился рассеиваться, улица продолжала оставаться пустынной. Совершенно растерявшись Зойка села на лавочку и горько заплакала. Она плакала долго и с упоением. Ей казалось, что с каждой слезой ей становится легче. Она даже не увидела идущую по улице маленькую старушку, одетую во всё чёрное и похожую на монахиню-схимницу. Старушка, поравнявшись с Зойкой, остановилась, и, перекрестившись, села рядом. Она стала поглаживать ту по голове, словно утешая ребёнка. И от этого Зойка ещё сильнее залилась слезами. А старушка всё продолжала гладить и приговаривала:
- Поплачь, поплачь, матушка. Много про тебя слёзок пролито - пора возвращать.
- Что же я вам сделала? За что меня?
- А коли не за что, то чего плакать?
- Я только постирать для мужа и детей хотела, а не найду ничего, продолжала всхлипывать Зойка.
- Какого мужа ты обстирывать собралась? Первого, али последнего? А мож в промежутках кого вспомнила? - игриво спросила бабка.
- В каких промежутках? - недоумевала Зойка.
- Да много у тебя промежутков этих было, - вздохнула старуха, - и не сочтёшь! От того и не найдёшь ты того, чего ищешь. Потому, как нету у тебя ни мужа, ни детей, ни дома. Бросила ты их больше тридцати лет почитай как. Потому нынче и дом не узнаёшь. А ведь и сына со снохой не узнала, про внучат я уж и не говорю.
- Так значит, там мой сын с женой спит? - Зойка сделала попытку встать и зайти в дом.
- Сиди уж, нечего тебе сказать им. Всю жизнь ты порхала аки мотылёк. Жила в чужих домах, спала на чужих подушках... О своих детках и не вспоминала. Об этом хочешь им поведать? Или хочешь от них послушать как у их папки жизнь переломана из-за твоих гуляний? Он ведь детей не бросил, не пустился во все тяжкие, тянул лямку до конца. А, как детки выросли, так и его самого недуг накрыл. И для себя-любимого уже не поживёшь даже под старость.
А ведь поди-ка может и вспомнишь, как он по-молоди возьмёт тебя на руки, и дочка к вам просится. И её к тебе посадит! А за ней и сыночек махонький к вам взгромоздится. Вот и кружит-качает он вас троих по хате! Один всю семью держит! А как тебе знакомицы-подружайки за него завидовали? Своим мужьям им в лицо тыкали? Да ведь и ты сама не белоручка была? Дома - чистота, всё зашито-отстирано-проглажено! Все удивлялись, из чего ты в голодные перестроечные годы на всю семью жрачку готовила. Чего не жилось? Ах, ну да любови недохват! Ну как, наелась? Поди-ка уж из горла лезет каждый вечер замуж выходить? Кто накормит - тот и хозяин, кто спать уложит - тот и муж, кто нальёт - перед тем и ноги раздвинешь! Мож такая жизнь тебе и мила была - не знаю. Да только за неё ты и мужа и детей-кровиночек променяла.
- Кто ты? -удивлённо смотрела на бабку Зойка.
- А провожалка я! - грустно усмехнулась старушка.
- Какая провожалка?
- Да в путь собираю тех, кто жизнь свою прожил впустую. Вот проживут люди жизнь и даже следа не оставят. И даже на том свете не понимают за что с них спрашивают. Вот ты сама знаешь того, кто бы за тебя доброе слово замолвил? Кто бы тебе искренне благодарен был? Что в тебе свято, кроме алкоголя и похоти? Что от тебя получили даже самые близкие люди, кроме горя, слёз и сломанных судеб? Да ты не думай - я тебя не ругаю. Ругают тогда, когда толк в ругани есть. Я тебя, милая, ко Страстному Суду соборую по тому, как время пришло ответ держать.
- Так я что - умру?
- Как водится. Что же тут поделаешь?
- И как быть?
- Что тебе сказать? Твою жизнь за тебя никто не проживёт - сама выбирала.
- И что?
- Да вот и всё. Упокой Господь твою душу.
- Рано меня хоронить.
- Да это всё равно. Ты уже мёртвая, давно уже мёртвая....
Старушка встала, перекрестилась сама, перекрестила Зойку и пошла неспеша....
Зойка ещё долго сидела на лавке так и неузнанного родного дома, смотрела немигающим взглядом перед собой. Взошло солнце, туман рассеялся. Из дома вышел сын Зойки. Он её и хоронил....
