serif] Ирене вспоминает, что и старый Адриан, и безногий Луи, и полубезумная Мари – все умерли так, что их тела был в закрытых ящиках. Про одного сказали, что утонул, про другую, что в безумстве расшиблась, а про третьего – не сразу, мол, нашли.
Но что если ящики были пустые, что, если по-настоящему их жизни закончились не в доме и не в реке, а на вершине горы?
– Кукулькан яростен, но милосердный, он прощает, если задобрить его, а тем людям нечего было терять. Своей смертию они дали жить другим, жить спокойно и радостно. В том числе и тебе. А теперь пришёл новый черёд, и я предлагаю эту честь тебе, – Пилар уговаривает, она спокойна, не паникует и не угрожает, она говорит сухо и как-то одновременно мягко. Для неё всё сказанное не дикость и не ужас, а свершившееся, привычное.
– А наместник… – слова застревают в горле Ирене. Она не хочет верить в очевидное.
– Он знает и бережёт народ. Одна жертва в некоторое… время – это не так страшно. Иначе всем конец.
– Этого не может быть! – слова прорезаются криком, отчаянием. Ирене не знала для чего жить, но теперь, когда ей предложили нечто подобное, она отчаянно забоялась смерти. Жизнь стала мила и ярка. – Почему я? Я же старая!
Мысли метались. Она вскочила, но сразу же осела под гнётом трав и духоты на скамью.
– Ему всё равно, – Пилар усмехается, – Кукулькан всех нас любит одинаково. – И нет, это может быть. Это уже происходит.
– Сама и иди!
– А кто скажет, когда придёт новый раз? – интересуется Пилар. Она не гневится, нет. Она тихо встаёт и шелест её платья похож на змеиное скольжение. Пилар садится рядом, обнимает онемевшую Ирене и тихо спрашивает: – зачем тебе жить? Подумай сама, ведь ты стара и уже устала. Сделай благое дело для тех, кто молод и ещё успеет прожить жизнь ярко. Ты своё отжила и своё уж у тебя отболело. На этом свете нет у тебя никого – ни мужа, ни детей – всех смерть забрала, и ждут они тебя, а ты упрямишься. Я тебе спасение предлагаю, благородство, жертву. Не каждому шанс выпадает, не каждому, Ирене. Жизнь – мгновение, а смерть – исход. Так заверши его.
Слова Пилар не касаются сознания Ирене напрямую, она их и не осознаёт-то толком, они скользят змеиным туманом прямо к сердцу, там оседают, тяготят то самое сердце, пьянят туманом, и туман расползается по всей её жалкой сущности, перехватывает дыхание, пьянит голову – и кажется, что всё верно говорит Пилар, и хочется уже её послушаться.
Что-то ещё сопротивляется, но Пилар легко видит толкование: страх! Под нос суёт воду, от воды пахнет пряно и сладко, и сами собою размыкаются губы и горячая вода касается их…
– Согласна, Ирене? – вопрос звучит слишком громко, словно колокол бьёт, на тревогу собирая.
– Согласна, – шепчет Ирене, и не знает, услышала её Пилар или нет.
А в следующее мгновение наступает безумная лёгкость, на тело находит тепло, и прямо в лицо – вспугнутой тенью – прыгает темнота.
***
Холод пробуждает сознание, сознание вспоминает последнее, что в нём отпечаталось и страхом уже будит тело.
Ирене поднимается с тихим стоном и ужасом – она на горе. Это её не удивляет. В памяти ярко осталось её согласие и темнота. И больше ничего. Туман ползёт по склону, подбирается к ней. Туман плотный, серый, кажется – его можно резать ножом.
Ирене страшно. Она не может оторвать взгляда от тумана, от его приближения и своей участи – она знает, что дыхание Кукулькана ей не пережить, а дальше будет закрытый деревянный ящик, да какая-нибудь сказочка, почему, мол, закрытый, а её самой в том ящике не будет.
Ирене страшно, но она понимает – пути назад нет. Слова Пилар, накануне жестокие и жуткие, сейчас звучат разумно и холодно. Зачем уже оставаться? Ирене живёт слишком долго и слишком бесцельно, сколько ещё она проживёт своим трудом? Лет пять? Если боги милостивы, то да. А дальше – бесконечное положение униженной чужеядки – не бросят, нет, но досыта не накормят, и смотреть будут как на обузу, и ждать, когда всё кончится. Потому что чужие. Своих уже не осталось.
Так что куда бежать? В унижение? В безысходность? А так, кто знает, может быть хоть Пилар добрым словом скажет, да сама уйдёт тем, что сделала доброе дело!
Но страшно, мочи нет как страшно! Ждать – это отвратительно и жутко. Ещё более жутко, чем ползущий туман, который всё ещё можно резать ножом, который ползёт так, словно живое существо. Кто увидит – догадается, что этот туман необычный, а повидано здесь туманов много!
Но никогда такого Ирене не видела.
– Пусть всё будет быстро, пусть всё будет быстро… пощади их, Великий Кукулькан, а меня забери быстрее.
Слова глупые, Ирене не знает, достигнут ли они тумана, да не прогневят ли его ещё сильнее, но не говорить она не может. Ведь страшно, безумно страшно.
Туман обвивается у её ног, Ирене зажмуривается. Сейчас-то всё и завершится! Тело предаёт её, ужас сковывает окончательно и подкашивает ноги. Ирене падает, но… земли не касается.
Рука тумана подхватывает её, Ирене лежит на нём как на перине. Лежит и боится взглянуть. Только дрожит.
– Открой глаза, дитя моё, – голос звучит очень близко, и в нём нет ничего страшного. Он даже не похож на шипение змеи, он звучит ярко и звонко.
Ирене, чувствуя, как её бьёт дрожь, открывает глаза. Туман уже вокруг неё, окутал и сверху, и снизу, подобрался со всех сторон, окружил, обнял. В тумане она видит и два глаза – ласковых тёмно-зелёных, глаза. А тела нет. И ничего больше нет, даже рта, а ведь слова звучали!
– Не бойся меня, Ирене, боли не будет, – говорит туман, а глаза и не думают моргнуть.
Ирене забывает все слова на свете, и что-то пытается проблеять. Но туман понимает её:
– Пощажу. Но не думай, дитя, что я щажу их от жертв. Я щажу их потому что не могу отказаться от заблудших детей своих. Они посылают таких как ты, а значит – боятся меня прогневить, умасливают, помнят своего истинного отца.
Ирене едва не делает глупость и не роняет, что помнят-то, может и помнят, а вот посылает одна Пилар. Но спохватывается – либо Кукулькан это знает, либо лучше ему не знать. В любом случае, Ирене здесь не для этого.
– Будет быстро, – обещает туман, а в следующее мгновение Ирене понимает почему нет рта у великого бога. Туман, обвивший её – это и есть его пасть. И она смыкается, в самом деле быстро, потому что беспощадно и нет спасения.
Ирене рвётся в тумане, но крови нет, даже когда её тело распадается, растаскиваемое туманом…
– Посмотри, ты прекрасна, – шепчет туман, поглощая её. И уже бестелесная, лишённая боли Ирене, понимает, что всё и правда закончилось, и она уже летит, летит… в самом тумане.
Она видит множество душ вокруг себя и смотрит по сторонам. Они не напуганы, они летят вместе, а кое-кто, смутно знакомый, и улыбается ей, и вдруг зовёт на два голоса:
– Мама!
Туман сходит быстро со склона, словно его и не было. Кто видел? Кто знал? Кто бы поверил? В такой час никого тут нет. Только Пилар стоит недалеко, да смотрит, убеждаясь в том, что в очередной раз всё получилось. Она выдыхает – в этот раз вышло. Кто там знает, выйдет ли в следующий? Боги жестоки, и, что хуже – непредсказуемы. В этот раз Кукулькан отходит, но ведь вернётся, когда решит, что пора напомнить о себе своим любимым детям.
Пилар надеется только на то, что это будет не скоро, и она успеет передать знание о том, что делать, и отправится на гору сама, ведь Пилар живёт уже много лет, и, хотя жизнь её не бесцельна, а всё же и от неё уже жрица устала.
Одно утешение – великий змеиный бог любит всех, и не делит своих жертв на молодых и старых, не перебирает отправленных к нему.
