неподвижна она, слишком скованна; даже вздоха не ощутить у той, что сидит на бамбуковом стульчике. Предчувствуя недоброе, я делаю шаг и наклоняюсь прямо к ней. Лицом к ее лицу. Дыхание мое перехватывает.
Гипсовую маску ничто не тревожит. Отстранённое, очень спокойное выражение лица. Белила смыты со щек дождем. На них сеточки темных трещин. Омертвелые губы, которые ничего не скажут. Слегка искривлены. Намек на скорую улыбку или на плач. И бездонные глаза, безликие, пустые, глядящие в бездну. В холодное время, покрытое прахом. Сквозь дырявый зонт по ним стекает вода. И кажется, что-то там, в глубине, тускло мерцает. Тлеющий огонек, готовый вот-вот угаснуть.
И только сейчас я все вспоминаю. Прошлое. И все слова, которые хотел сказать.
Бедная, думаю я, ты так и не дождалась своего лейтенанта. Долгие дни ты сидела, глядя в никуда, плененная обманчивой, фальшивой любовью. Сначала ты их считала, а потом, когда их набралось слишком много, сбилась со счета. Краски жизни постепенно оставляли тебя, стираясь слезами. Силы уходили на бесплодные рассуждения. И когда он вернулся, на миг показалось, что все не напрасно, что надежда тебя спасла. Но он уже был другим человеком, не тем, что прежде. И он был не один, а с молодой женой, которую нашел в далекой стране. Что оставалось делать тебе, одинокой и беззащитной? Можно ли жить в бесчестье, влача жалкие дни своего позора?.. Ты опять не дождалась меня. А я — в который уже раз — опоздал. Ты ушла туда, откуда не возвращаются, и не услышишь мольбы о прощении. Мои слова не коснутся тебя. Глаза не увидят улыбки. Руки не смогут обнять…
Все еще не в силах принять увиденное, я продолжаю стоять, согнувшись в полупоклоне. С улицы слышится оклик. Кто-то зовет меня. Бросив последний взгляд на гипсовый слепок, я выхожу за калитку.
Мужчина из местных интересуется, что я делаю в этом саду. Застигнутый врасплох, пристыженный, я говорю ему все, как есть. В глазах человека непонимание, и я вижу, что он смотрит на меня, как на полного идиота.
— В этом доме уже давно никто не живет. Говорят, он принадлежал отставному военному, из Америки. Я его не застал, такое дело… — он разводит руками. — Теперь дом продается. Но его не хотят покупать. Странный он. Не от мира сего. Как и вы, похоже…
— Знаю, — почему-то бросаю я, но тут же осекаюсь.
Он мнется на месте, не зная, что еще сказать. Затем смотрит на меня и говорит строго:
— В сад больше не ходить! Не положено так, господин мечтатель. Всего хорошего.
Я вижу, как он медленно растворяется в густой пелене дождя. Моя одежда промокла до нитки, тело бьет дрожь. Но я продолжаю стоять, не решаясь сдвинуться с места.
Господин мечтатель… В душе у него пусто. И ему все равно, как его называют. Я уже знаю, что будет дальше. Потому что не в первый раз. Это было уже когда-то, в других городах и в другое время. В дождь и при ясном небе. Господин мечтатель придет домой, волоча ноги. Не раздеваясь, плюхнется в скрипучее кресло. Пальцами разгладит аксельбант на груди. Отстегнет саблю; с глухим стуком она упадет на пол. Он положит шляпу себе на колени, посмотрит в окно. Увидит мокрые ветки деревьев и серое небо. Тень воспоминания ляжет не его лицо, горечь искривит губы. Из сотен фрагментов, разбросанных в памяти, он будет лепить ее. Свою любовь, которую потерял безвозвратно. Которой не может заглянуть в глаза. Не может просить прощения.
И опять появятся старые минки, ранчо, шале. Клены, секвойи и ели. Исколотое сознание вернет тени людей, когда-то знакомых и неизвестных. Бродящих по бледным лугам асфоделей. Утопающих в морях жимолости и ликориса. И где-то там, в пестром мельтешении красок, обязательно будет она. Девушка без лица. Глядящая в сторону от него, стоящего за ее спиной. Он будет звать ее, снова и снова, до хрипа душевного. Отчаявшись, домыслит ее глаза — раскосые, темные, с густой вуалью ресниц. Добавит черные нитки бровей, алые губы на белый овал лица. Вложит в волосы синий цветок. И долго, до сумерек будет смотреть на то, что он сотворил. Будет удерживать это в себе, насколько возможно. Пока ночь не стушует все краски.
И только тогда, когда все станет расползаться, растворяясь во тьме, когда сам он начнет исчезать, оставаясь лишь тенью, уходящей в забвение, когда ропот капели заполнит всю пустоту, что вокруг, и ничего больше не будет, — уже издалека, еле слышно, прошелестит его голос:
— Прощай, моя Тё-Тё-Сан. Прощай навсегда…
