Две медсестры, встретившие меня, переглянулись меж собой, поспешили заметить:
– Вы… вы не бойтесь.
Но я и не боялась. Этот голос… да, дело было в нём. Вернее, в том, как его толковать.
– Ты уже мёртв! – сказала я ему, и он стих, всякое верещание сошло на нет. – И я могу тебе помочь.
– Мне нельзя помочь, – он молчал недолго, но ответил на этот раз уже без паники. Ровно, спокойно. Он смирился?
– Всем можно помочь. Ну, кроме тех, в плоскую Землю верит, вот тех уже не спасти.
Я не стала ждать ответа и объяснять ничего тоже. живые обойдутся без объяснений. Разгадав за спинами медсестер кабинет, пошла туда, не реагируя на оклики, захлопнула дверь. В коридоре посидят, ничего не случится с ними. Призрака с собой я звать не стала. Он и без того должен был за мной последовать.
И последовал.
Когда я растёрла в пальцах веточку розмарина, чтобы разум расслабился и перешёл в тот мир вслед за моим стремлением, и посмертие упало на меня серым одеялом, забирая краски и чёткость мира, он был здесь. И я видела его.
Обычный, молодой, печальный. Он сидел напротив меня и не хотел мне верить, но какая-то оставшаяся часть его души надеялась на меня.
– Почему ты так можешь? – спросил он, увидев меня, живую, в мире посмертия. – Вы же так не умеете.
– Не все из нас, но я могу.
Объяснять ему, что я всегда стояла близко к смерти, что всегда чувствовала её физическое воплощение рядом с собой я не стала. Это я объясняла лишь раз, да и то Волаку – человеку, который взял меня в Агентство на службу и обучил меня как с этим справляться.
– Как тебя зовут? – спросила я. – Моё имя ты откуда-то узнал, откуда уже не буду спрашивать, пусть это будет тайной, но кто ты?
– Я не знаю, – ответил он просто.
Призраки часто теряют память. Для души состояние смерти – это шок, стирающий чувства, эмоции, память. Остаются лишь обломки. И если призрак не может упокоиться в мире посмертия, перейти последнюю грань, если умер так, как не должен был умереть, то бродить ему в этих обломках долго-долго. А они колются. Это как постоянно носить на себе одежду с шипами. Разумеется, с течением времени начнёшь гневиться и беситься, и осколки будут тончать, а безумие будет алеть, потому что будет напоминать жизнь.
Жизнь, которой больше никогда не будет.
А испуг живых, которые почувствуют твоё появление и твои муки, будет тебе пищей. Ты будешь что-то чувствовать из своей почти до конца стёртой жизни, глядя на их страхи. Во всяком случае, мы в Агентстве считаем именно так.
– Почему ты пристал к доктору Грэхему?
Призрак нахмурился. Кажется, никто и не пытался узнать этого. Наконец, после долгого и мучительного размышления, он ответил:
– Кто-то сказал мне, что он заслуживает смерти и умрёт.
– Кто?
– Я не помню. Но кто-то сказал.
Призраки! Что-то яркое остаётся в них. Остаётся пятном посмертия, и не достать уже – из мира живых эти слова, или из мира мёртвых. Если из мира мёртвых, то я разберусь, если из мира живых, то это вопрос полиции.
– И ты думаешь, что это правда?
– Я не знаю, – ответил призрак. – Я не помню.
– И ты думаешь, что это справедливо? Ты не знаешь плох ли этот человек, но кошмаришь его. ты пугаешь его самого, его персонал, лишаешь его и коллег, и клиентов, и репутации. И сам не знаешь почему!
Разговор с призраками часто напоминает беседу с ребёнком. Только дети растут, а призраки остаются вечными. Он помнит что-то о докторе Грэхеме, но не знает что именно и откуда, не знает причин этой ненависти.
– Я больше ничего не помню, – признался призрак, – вообще ничего. только про него. Только то, что он должен поплатиться.
– И он поплатится, – сказала я.
Призрак взглянул на меня с удивлением.
– Все платят. Не при жизни, так в смерти. Но платить нужно за что-то. а если это был просто человек, который… ну допустим, сам в чём-то виноват. Может он конкурент, у которого Грэхем увел клиентов. Или это его пациент, который после установки пломбы не стал выжидать два часа, а сразу пошёл пить ледяную колу?
А иногда разговор с призраками напоминает горячный бред. Я отстаивала человека, который мне вообще незнаком. Я не знаю даже, сделал ли он что-то дурное? Может и правда был так себе врачом? А может увёл чужую жену? А может шантажировал кого или же наоборот, не сделал ничего откровенного дурного, просто оказался быстрее и лучше кого-то? я не знаю. И не узнаю. Но я и не судья. И не защитник живых. Я защитник мёртвых, и я вижу, что этот призрак страдает.
Он ничего не помнит, кроме того, что кто-то (а может и он сам) за что-то (а может и ни за что) ненавидел доктора Грэхема.
В конце концов, может это было всего лишь чьей-то усталой фразой:
– Как же я ненавижу приходить к вам, доктор!
Память умирает первой. Но, вот гадство, не до конца. Глубинная память живёт и мучает ещё очень долго.
– Живые должны жить в мире живых, мёртвые должны идти туда, где им место, в покой. Подальше от расплаты и мести. Подальше от страданий. Там будет новая память. Там будет новый сон…
Я не знаю что «там» есть. говорю разное. То, во что хотела бы сама верить. Но лгу я или нет? откуда мне знать. Может там пустота, а может куча ангелов с арфами! Или вечное пламя! Но это исход вечности – это её веление, и мёртвые должны отправляться к мё ртвым, а живые должны жить без них.
Таков закон природы. Мы лишь ему помогаем, помогаем добраться в край Смерти тем, кто сам не может этого сделать, кто ещё цепляется за что-то из жизни, кто боится.
– Он ответит? – спросил призрак с надеждой.
– Ответит, – сказала я. – Все отвечают.
Неважно – кто и перед кем. Неважно – лгу я или нет. разговор с призраком, это, зачастую, разговор лжи с наивностью. При этом наивность, как правило, уставшая от своего странного существования, жаждет обмана и не будет вдаваться в подробности.
– Тогда помогите мне… помогите мне уйти, пожалуйста, – попросил призрак. – Можете?
Я могу. я здесь за этим. Живые должны жить своей жизнью, а я помогаю мёртвым. И я помогу ему уйти. Не ради Грэхема и его кабинета, не ради его клиентов, а ради этой несчастной души, которая приклеилась к нему последней памятью и не может отклеиться.
***
– Полагаю, он вас больше не побеспокоит, – усталость давала о себе знать и меньше всего хотелось общаться с живыми. Хотелось лечь. Но надо было отчитаться клиенту, чтобы он не забыл выдать нам чек.
– В самом деле? – доктор Грэхем был удивлен и восхищен. Огромное облегчение обняло его существо. – Боже мой! какая прекрасная новость! Что вы сделали?
Ага, так я тебе и расскажу!
– Это профессиональный секрет, доктор. И, честно говоря, он дался мне нелегко, так что…с вас чек и до свидания.
– Он не появится?
– Не появится, – я улыбнулась, – если появится, у нас есть гарантийные обязательства. Будем действовать жёстко.
Доктор закивал. Теперь он тяготился моим присутствием. Ещё бы – на мне был дух смерти. Её тень. И я была живым напоминанием о тяжёлом этапе его жизни.
Грэхем поспешно писал в чековой книжке, пока я от скуки оглядывала кабинет. Фотографию я увидела сразу. Вернее, того, кто был на ней. Не узнать его было невозможно, призраки всегда сохраняются так, как им самим помнится. А этот помнил себя таким.
– А это кто? – я спросила небрежно. – Вы?
– А? это мой сын, – ответил Грэхем, протягивая чек, – его последняя фотография.
– Простите, не знала, – я смутилась. С другой стороны, мой вопрос, даже если был бестактен, всё равно не был так страшен, как тот факт, что призрак его сына и кошмарил Грэхема всё это время. И сам не помнил почему. Что ж, может у него и была причина для ненависти, но это его дело. Их дело, если быть точнее, и уж точно не мне в это лезть.
– Ничего, много лет уже прошло. Сердце уже отболело. Осталась тоска. И если честно, сейчас я даже думаю, что если смерть не конец, то когда-нибудь я с ним встречусь… как считаете?
Я считаю, что мне лучше помолчать на этот счёт.
– Я считаю, что мне пора, – ответила я, поднимаясь. Моё дело сделано.
[justify]Из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. Предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» , «Отрешение» , «Тот шкаф», «О холоде»,
