В станице этой весной произошло и много перемен. Сыграли свадьбу в доме Терентия, и Фрол перебрался туда жить. Большое хозяйство требовало мужских рук, да и укрепление надо было в порядке содержать. Ни Терентий, ни Катерина, ни сам Фрол не видели ничего зазорного в перемене места жительства молодого мужа, но Ерошка и его прихлебатели ехидно ухмылялись и называли Фрола не иначе, как «зачуха».
Приехал свадебный поезд из Копыла с Горпынкой. Федот летал от счастья, не пропускал ни одной церковной службы, чтобы покрасоваться рядом со статной, могучей женой, которая не спускала с него влюблённых глаз.
Неожиданно и сам Сидор прервал «обет безбрачия», женился на Марусе Бычковой. Её отец противился этому браку недолго: Сидору, конечно, далеко за тридцать, но и Маруся по станичным меркам была уже перестарок – ей шёл девятнадцатый год. Но свадьбу сгуляли славную, по всем правилам, весёлый пир продолжался целую неделю, и Маланья на этот раз осталась довольной.
Даже Рильке перебрался к одной бездетной вдове, которая потихоньку шинкарила, но пекла отменные блинчики, и уже за месяц семейной жизни дохтур вернулся к своим прежним размерам.
Степан ходил на молодёжные вечеринки, присутствовал на венчаниях, гулял на свадьбах, молился и тосковал. По Степаниде ли, по Дарье ли, он и сам толком не понимал. Чтобы меньше думать об ушедшем и несбыточном, он завёл хозяйство: к барану, подаренному на новоселье, прибавились куры, утки и тройка свиней. Молодой казак поставил просторную конюшню, где, кроме двух коней, обживались матка и девятимесячный жеребёнок, которых он выменял у Фёдора Кобылы на жито. Жеребёнок родился длинноногий, гораздо темнее матери, с точёной головкой и белой проталинкой на лбу. Дед поглядел на беспомощного жеребчика, прищурил выгорающий озорной глаз, подумал и назвал его Белолобкой.
С появлением Белолобки Степану стало жить как-то теплее, что ли…. Жеребёнок радостно приветствовал Степана. Осторожно взяв с его ладони ломоть хлеба и склонив голову, он доверчиво тёрся о Степаново плечо, а потом, смешно фыркнув и задрав хвост, начинал носиться по широкому двору, теша хозяина. Дед Фёдор, каждый раз приходя проведывать его, говаривал:
– Ось добрый конь тоби будэ!
Подумывал Степан и о корове. Однако наличие хозяйства хотя и было приятно для души, но требовало много времени и сил. И теперь главной его заботой стала не только казачья служба, но и заготовка кормов для скота, уход за ним. Да и женские дела по дому и в огороде приходилось выполнять самому. Не смотря на это, молодой казак ни разу не пожалел, что не женился на Марусе, искренне радовался, глядя на то, как ладят оживший и помолодевший Сидор с дочерью Бычкова. Оба домовитые, работящие, «песельники», как окрестили их станичники. Теперь часто можно слышать из «бабыльего» дома весёлый смех, протяжные донские песни, звонкую гармонь Спиридона, который приходил ко всем кто позовёт, и развлекал их музыкой и шутками.
Степан, обживаясь в станице, не раз тоскливо поглядывал на противоположный берег Кубани, где оставил своё сердце и надежды на счастье.
В черкесском же селении мало кто верил в виновность гостя Мусы, белокурого богатыря Степана: горцы понимали, что у него не было причины убивать Бека. Между ними были настолько хорошие отношения, что уорк даже пригласил русского участвовать в охоте, – такой чести удостаивались немногие. Все аульчане были уверены, что убийца уорка – его родственник Шаид. Но пока не было доказательств участия его в преступлении, Шаид считался невиновным.
После смерти Бека и побега русских Дария замкнулась. Это заметили все. Отец, тётка, брат, невестка были уверены, что она скорбит, как положено, по наречёному, и до поры до времени не беспокоили свою любимицу. А Дария перестала выезжать верхом, приставать к домашним с вопросами. Куда девался её озорной взгляд, шутки, звонкий смех и шалости. Она ходила, ела, шила себе бархатный корсет, вышивала бешмет, ухаживала за цветами как бездушная кукла. Или тенью бродила по двору, безразлично переводя взгляд с одного предмета на другой.
Вот уже прошло время траура, но Дари по-прежнему почти ни с кем не разговаривала, подолгу уединялась в своей комнате и если выходила, то с заплаканными глазами. Домашние понимали, что за её молчанием таится сердечная боль. Они пытались развлечь Дарию: приглашали в дом подруг, рассказывали смешные истории, дарили подарки, но девушка оставалась ко всему равнодушной. Инал пробовал вызвать её на открытый разговор, чтобы узнать причину грусти сестры. Но даже с братом она не была откровенна.
Минул год со дня гибели Бека, и пора бы Дари вернуться к жизни. Муса и Хасинат часто с волнением говорили между собой об этом. Да ещё Шаид присылал сватов и получил от девушки отказ, что усилило их беспокойство. Однажды в дом Мусы пришла подруга, с которой пошло всё её детство. Она так настойчиво упрашивала Дари прийти к ней на праздник, что той пришлось согласиться.
В самый разгар молодёжного веселья и танцев явились богатый турок и несколько уорков. Их встретили как дорогих гостей и учтиво пригласили присесть на диван.
Детски спокойный взгляд Дари, благородно обрисованное чело, розовые линии рта и что-то особенное во всей фигуре придавали девушке вид такого благородства и достоинства, что всякое чувственное помышление должно было исчезнуть при её виде. Так оно раньше и было. Но с первой же минуты появления незваных гостей на празднике Дари почувствовала липкий, похотливый взгляд турка, который как знатный гость сидел на почётном месте и лениво, мелкими глотками пил бузу. Он не спускал взгляда с Дари, время от времени причмокивал губами, целовал щепоть пальцев и посылал девушке какие-то знаки. Нехорошее предчувствие овладело ею.
Вот турок хлопнул в ладоши, к нему подскочил незнакомый человек и, подобострастно отставив зад, слушал хозяина, изредка поглядывая на Дари и кивая головой.
Дари незаметно покинула праздник и прибежала домой. Тетушка Хасинат, обрадовавшаяся тому, что, наконец-то, девочка отправилась в гости и, может быть, развеется, при виде её испугалась. Дари дрожала, и, заливаясь слезами, что-то говорила. Не разобрать слов. Хасинат едва поняла, что Дари боится какого-то богатого турка, который грязно на неё смотрел. Хасинат прижала её к груди и, поглаживая по спине, словно баюкая и утешая, приговаривала:
– Не беспокой себя, дорогая, всё будет хорошо, ты ложись спать, доченька. Мы с отцом разберёмся. Обязательно разберёмся.
Но не успели. На следующий день турок, к тому же паша, с большой свитой уорков явился в дом Мусы, а вместе с ними пришла и беда. Турки чувствовали себя на черкесской земле хозяевами, несмотря на независимый характер горцев, и считали, что им всё дозволено. И этот паша нисколько не сомневался, что черкешенка будет принадлежать ему.
[hr]
