Глава первая
В уездном городе N. было так скучно, что даже пыль, поднимаемая редкими пролетками, казалось, оседает обратно на мостовую с чувством глубокой усталости и разочарования. Дни тянулись, однообразные, как четки у старой монашки, а жизнь протекала тихо, подобно воде в заболоченной речке Увети, где даже караси ленились плескаться.
В одном из таких домов, серых и приземистых, словно придавленных самим небом, жил отставной коллежский регистратор Степан Игнатьевич Чижиков. Службу он оставил пять лет назад, получив в наследство от дальней тетушки небольшой капиталец и этот самый дом с мезонином. Капиталец он, по свойственной ему осторожности, положил в железный сундук, а в мезонине поселился молодой студент-натуралист, приехавший изучать местную флору и фауну, что, впрочем, ограничивалось одним лишь гербарием из подорожника и ловлей того самого сонного карася.
Сам Степан Игнатьевич был человеком незлобивым и в высшей степени рассеянным. Существование его текло плавно и бесцветно. Он просыпался в восемь, пил чай с брусничным вареньем, которое казалось ему вечным и неизменным, как законы природы, затем до обеда перебирал старые журналы «Нива», читая даже объявления о продаже племенных быков, ибо любое печатное слово внушало ему почтение. После обеда, сопровождаемого непременной сиестой, он выходил в свой сад — запущенный, но милый его сердцу уголок, где царили лопухи, величиной с зонтик провинциальной барышни, и мальвы, тянувшиеся к солнцу с тупым упорством уездного семинариста.
Главным же событием его дня, его маленьким апокалипсисом, был петух. Не какой-то абстрактный, а вполне конкретный, огненно-рыжий петух соседа, купца второй гильдии Селифанова. Зверь этот, чей нрав был столь же пламенен, как его оперение, облюбовал крышу дома Чижикова. Каждое утро, ровно в половине шестого, он взгромождался на конек и испускал крик, который Степан Игнатьевич в душе своей называл не иначе как «трубным гласом архангела, возвещающего конец спокойной жизни».
— Опять! — шептал Чижиков, зарываясь с головой в подушку. — Опять этот фанатик возвещает свою утреннюю молитву солнцу, словно языческий жрец!
Крик петуха был не просто громок. Он был пронзителен, настойчив и обладал странным свойством проникать во все уголки дома, даже в замочную скважину сундука с капитальцем. Он будил не только Чижикова, но и все его полуночные страхи, сомнения и смутные воспоминания о несовершенствах собственной жизни.
Однажды, в особенно душный полдень, Степан Игнатьевич, сидя в беседке, увидел самого виновника своих бед. Петух, важный и блестящий, как медный самовар, расхаживал по грядке с луком, поглядывая на мир с таким высокомерием, будто он не просто птица, а полноправный ревизор из губернского города.
«И чего он так гордится? — мыслил Чижиков. — Тому ли, что оплодотворил несколько куриц? Или тому, что его гребень напоминает застывший язычок пламени? Право, тщеславие его столь же велико, сколь и необоснованно».
С этого дня петух стал для него не просто источником шума, а олицетворением всего наглого, бесцеремонного и несправедливого в этом мире. Он стал его идефикс, его наваждение.
Глава вторая
Мысль о мечелькании, подобно занозе, засела в душе Степана Игнатьевича. Сначала он пытался действовать дипломатически. Одевшись в свой лучший, хоть и сильно поношенный, сюртук, он отправился к соседу Селифанову.
Купец, человек дородный и губастый, сидел на крыльце и пил чай из блюдца, издавая звуки, похожие на бульканье воды в засорившейся трубе.
— А, Степан Игнатьевич! Милости просим, присаживайся, — пробасил Селифанов. — Аль опять с петухом нашим? Уж ты не взыщи, Петрович, он у меня птица породистая, голосистая. На выставке в губернии похвальный лист получал! Его крик — все равно что марка качества на моей продукции.
Чижиков, смущенно теребя пуговицу сюртука, начал робко излагать свою жалобу, сбивчиво, с длинными паузами, вставляя слова вроде «нарушение покоя» и «вред для нервной системы».
Селифанов слушал, хмуря свои густые, похожие на гусениц, брови.
—Так-то оно так, — протянул он наконец. — Но, батенька, деревня! Воздух свежий! Без петуха — все равно что щи без сметаны. Нескладно. А ты заткни уши ватой. Мне, к примеру, по ночам мыши за плинтусом скребутся — хуже петуха. Я на них не жалуюсь. Терпение вырабатываю.
Дипломатическая миссия провалилась. Чижиков вернулся домой удрученный. Вата… Как будто его возвышенные страдания можно заглушить куском гигиенической пакли!
Тогда он решился на отчаянный шаг и посвятил в свою проблему студента из мезонина, юношу по имени Владимир, который целыми днями что-то писал в тетрадях, пахнущих клеем и сушеными травами.
— Коллега! — воскликнул Владимир, чьи глаза блеснули за стёклами пенсне. — Вы подняли великий вопрос! Это извечный конфликт города и деревни, цивилизации и природы! Ваш петух — это символ неукрощенного хаоса, голос дикой, не знающей условностей, жизни. Это прекрасно!
— Для вас, может, и прекрасно, — уныло заметил Чижиков, — а для моего сна — губительно.
— Сон — удел слабых! — пафосно провозгласил студент. — Бодрствуйте! Вставайте с петухами! Читайте, размышляйте! Превратите его крик в сигнал к интеллектуальному подвигу!
Чижиков посмотрел на него с тоской. Мысль о том, чтобы в половине шестого утра совершать интеллектуальный подвиг, показалась ему более кошмарной, чем сам крик.
Глава третья
Осада продолжалась. Чижиков перепробовал все. Он стучал палкой по потолку, но петух, сидя на крыше, воспринимал это лишь как одобрительный аккомпанемент. Он пытался кидать в него картофелинами, но те не долетали и скатывались по кровле с глухим стуком, вызывая у петуха лишь снисходительное любопытство.
Однажды ночью, когда луна, бледная и равнодушная, как лицо уездного актера, играющего принца Датского, освещала сад, Чижикову пришла в голову гениальная, как ему показалось, идея. Он вспомнил, что у кошек, говорят, бывает аллергия на огурцы. «А есть ли что-то подобное у петухов?» — размышлял он, бродя между грядок. И ему пришло в голову, что петух, существо гордое и воинственное, наверняка боится чего-то, что бросает тень на его достоинство. И он решил соорудить чучело.
Это было нечто уродливое и величественное одновременно. На старую кочергу он нацепил свой поношенный сюртук, шляпу с полями, похожими на обвисшие крылья летучей мыши, а из тряпок соорудил некое подобие головы с нарисованными углем свирепыми глазами. Это творение, названное им мысленно «Пугалом Регентского Достоинства», он водрузил на крышу, привязав к печной трубе.
Ночью ему снилось, что петух, увидев чучело, в ужасе падает на колени и клянется в вечном молчании.
Утром его разбудил знакомый, победный крик. Он выглянул в окно. Петух, сидя на коньке крыши, вальяжно перебирал лапами и… клевал пуговицы на сюртуке своего тряпичного двойника. Чучело выглядело жалко и приниженно, его шляпа съехала набок, придавая ему вид пропойцы-чиновника.
В этот момент Степан Игнатьевич почувствовал нечто странное. Вместо привычной ярости его охватила глубокая, вселенская усталость. Он смотрел на петуха, на это самодовольное, бессмысленное создание, которое даже не подозревало, что является центром целой драмы, и вдруг ему стало смешно. Смешно до слез.
«Боже мой, — подумал он, — я, коллежский регистратор в отставке, человек, читавший Шекспира в подлиннике (правда, так и не понявший его), я объявил войну… птице. И проиграл».
Он вышел в сад. Утро было прекрасным. Роса на паутине переливалась, как бисер на ризе священника. Воздух был свеж и прозрачен.
— Кукареку! — снова пропел петух, и в этом крике Чижиков вдруг услышал не вызов, а просто… звук. Часть этого утра. Глупый, бессмысленный, но неотъемлемый.
В этот день он не стал пить чай с брусничным вареньем. Он велел подать самовар в сад, сел в беседку и просто сидел, глядя, как солнце играет в листьях яблони.
Студент Владимир, выходя из дома, удивился этой перемене.
Студент Владимир, выходя из дома, удивился этой перемене.
— Коллега, вы сегодня кажетесь просветленным! Вы нашли решение петушиного вопроса?
— Нет, — тихо и с улыбкой ответил Чижиков. — Я просто его потерял.
И, помолчав, добавил: — А знаете, этот петух, если хорошенько прислушаться, кричит почти как оперный тенор. Только, конечно, без слуха и понятия о музыке.
С той поры жизнь Степана Игнатьевича потекла по-прежнему, но крик петуха больше не мучил его. Иногда, просыпаясь на рассвете, он лежал с открытыми глазами и слушал этот дикий, нелепый гимн новому дню, и ему было уже не досадно, а скорее… любопытно. Он смирился. Смирился с петухом, с сонными карасями в реке Увети, с собственной незначительностью и с этой тихой, медлительной жизнью, которая, в сущности, и была единственной, данной ему в удел.
А петух, не ведая ни о чем, продолжал кукарекать каждое утро, уверенный, что именно он будит солнце. И в этой его уверенности была своя, птичья, правда.
