Она застряла. Не на миг отчаяния, когда ресницы намокают и мир плывёт в солёном приливе, а на годы. Стала не слезой, но инкрустацией, микроскопическим саркофагом для непрожитого чувства.
Это был не крик, а его антипод — молчание, обратившееся в твёрдую материю. Капля боли, что не упала, а замерла на самом краю бытия, в том узком заливе, где сходятся веко и переносица. Она не испарялась, не стекала по щеке проторённой колеёй. Она — окаменела.
Она стала частью ландшафта лица. Её не видели в зеркале, но ощущали всегда — как ощущают шов на изнанке кожи. Инородное тело, прикипевшее к самой ранимой ткани. Иногда, в резком повороте головы или от порыва ледяного ветра, она напоминала о себе — не болью, а давлением. Тяжёлым, как свинцовая бусина, вправленная в живое яблоко.
В ней заключилось всё, что не было сказано в тот миг. Не крик «за что?», а шёпот «почему?». Не гнев, а тихий, бездонный ужас от осознания непоправимости. Она вобрала в себя последний взгляд, последнее слово, последний луч света на горизонте надежды, который тогда, в тот миг, погас.
Она не слеза, а её кристаллизовавшийся призрак. Её геометрия — это геометрия той конкретной боли, её химический состав — чистая, неразбавленная временем тоска. Время над ней не властно. Оно течёт мимо, седит виски, рисует карту прожитых лет у рта, но эта малая частица — вне его юрисдикции. Она — вечный миг, застрявший в уголке глаза, как игла компаса, навсегда замёрзшая на одном направлении — «было».
И человек живёт с ней, с этой крошечной тяжестью. Улыбается, работает, смотрит на закаты. А она — там. Напоминание. Невыплаканный океан в объёме одной слезы. Алмаз скорби, огранённый временем, острый и неудаляемый. Самая прочная вещь на свете — невысказанное горе.
