Всем встать
В. У. Коноплин, человек с суровым взглядом и руками, привыкшими к чертежной линейке и, как шептались ученики, к чему-то более серьёзному, преподавал черчение. Его уроки были, мягко говоря, не самыми захватывающими. Монотонные линии, углы, проекции – всё это сливалось в серую массу для большинства старшеклассников. Но у В. У. Коноплина был свой секрет, свой способ разбавить эту академическую скуку. Он был участником войны.
Иногда, когда класс погружался в дремотное состояние, утомленный бесконечными построениями, он вдруг останавливался. Его взгляд, обычно сосредоточенный на доске, поднимался, обводя ряды учеников. И тогда начинались истории. Истории не о подвигах и славе, а о грязи, холоде, страхе и нелепой жестокости. Он рассказывал о том, как приходилось чертить карты в землянках, освещенных тусклым светом коптилки, о том, как линия на бумаге могла означать жизнь или смерть, о том, как важно было точно рассчитать расстояние, чтобы не попасть под обстрел. Эти рассказы, произнесенные его низким, чуть хрипловатым голосом, имели особую силу. Они заставляли учеников притихнуть, забыть о невыученных параграфах и почувствовать дыхание истории.
В тот день урок шёл своим чередом. В. У. Коноплин стоял у доски, выводя очередную сложную фигуру. Его голос, как обычно, звучал ровно, почти гипнотизирующе, рассказывая о каких-то там сечениях и видах. Класс, как водится, медленно погружался в полудрёму. Кто-то тихонько зевал, кто-то рисовал в тетради нечто совершенно не относящееся к черчению, а кто-то просто смотрел в окно, мечтая о свободе.
Вдруг, словно спохватившись, В. У. Коноплин остановился. Его мел замер над доской. Наступила тишина, более плотная, чем обычно. Он опустил голову, и его голос, обычно ровный, стал тише, почти интимным, как будто он говорил сам с собой, но так, чтобы услышали все.
– Всем, кто спит... – прошептал он.
В классе повисло напряжение. Ученики, почувствовав что-то необычное, подняли головы. Некоторые, ещё не до конца осознав происходящее, продолжали сидеть, уставившись на доску.
И тут В. У. Коноплин выпрямился. Его взгляд, обычно спокойный, теперь горел неприязнью. Он обвёл класс резким, пронзительным взглядом, словно сканируя каждого.
– Встать! – прогремел его голос, эхом отражаясь от стен кабинета.
Половина класса, застигнутая врасплох, вскочила на ноги. Те, кто успел проснуться и понять, что происходит, послушно поднялись. Другая половина, всё ещё пребывая в полудрёме или просто игнорируя приказ, осталась сидеть.
В. У. Коноплин смотрел на тех, кто встал, с явным разочарованием. Его губы скривились в горькой усмешке.
– Садитесь, разгильдяи – произнёс он, и в этом коротком слове было столько усталости, столько горечи, столько разочарования в юности, которая, казалось ему, так легкомысленно относилась к жизни, к долгу, к памяти. Он видел в них не просто учеников, а будущих защитников, которым, возможно, придётся столкнуться с тем, что видел он сам. И эта мысль, эта неготовность, эта беспечность – всё это вызывало в нём глухую, но сильную неприязнь.
Те, кто встал, смущённо опустились на свои места, чувствуя себя виноватыми, хотя и не совсем понимали, в чём именно. Те, кто остался сидеть, либо не услышали, либо сделали вид, что не услышали, и теперь с тревогой наблюдали за реакцией учителя.
В. У. Коноплин снова взял мел. Его руки слегка дрожали, но он старался этого не показывать. Он вернулся к чертежу, но теперь его движения были более резкими, а голос, когда он продолжил объяснение, звучал ещё более монотонно, но с какой-то новой, скрытой болью. Он больше не рассказывал о войне. Он просто чертил. Чертил линии, которые, казалось, были пропитаны не только графитом, но и невысказанными воспоминаниями, невыплаканными слезами и несломленным духом.
Урок закончился. Ученики, как обычно, спешили покинуть кабинет, но в этот раз в их шагах было меньше беззаботности. Они чувствовали, что стали свидетелями чего-то большего, чем просто урок черчения. Они почувствовали тяжесть прошлого, которое несло в себе их учитель, и увидели, как эта тяжесть может отражаться даже в самых обыденных вещах, таких как линия на доске или приказ встать. И, возможно, кто-то из них, даже те, кто остался сидеть, задумался о том, что такое "разгильдяйство" и почему оно так сильно ранит человека, видевшего настоящую войну.
Позови Шандер
Игорь Мяхкий не был тем парнем, которого представляли себе героини романтических комедий. Никакой тебе галантности, никаких изящных манер. Его мир был прост и прямолинеен, как удар молотка. И в этом мире все девочки были просто "девочками", а их имена – ненужной информацией, которая не задерживалась в его голове дольше, чем пыль на школьной парте. До окончания школы он так и не смог запомнить ни одного имени.
Домашнее задание было для Игоря чем-то вроде назойливой мухи – от него старались отмахнуться как можно дольше. Но когда ситуация становилась критической, когда двойка маячила на горизонте с угрожающей неотвратимостью, Игорь знал, к кому обратиться. К Штандер А. – самой прилежной, самой ответственной, самой… Штандер.
Звонок раздавался в квартире Штандер, где царил настоящий Штандер-парад: две бабушки, дедушка, родители, сестры, братья – все носили эту фамилию. Но Игорь знал, кого именно он ищет.
– Позови Штандер! – бросал он в трубку с той самой простотой, которая граничила с наглостью.
На другом конце провода, скорее всего, вздыхала сама Штандер А. Она знала, что это он. Она знала, что сейчас ей придется снова объяснять.
– Игорь, меня зовут Анна – говорила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, хотя внутри все кипело от обиды.
– Анна Штандер. Пожалуйста, запомни.
Но Игорь был глух к ее мольбам.
– Да ладно, тебе, Штандер, давай уроки! – перебивал он, уже перелистывая учебник. Для него Анна была просто "Штандер", тот самый человек, который мог выручить из беды. Ее имя, ее чувства – все это было второстепенно по сравнению с необходимостью сделать домашку.
Анна обижалась. Обижалась на его невнимательность, на его полное равнодушие к ее личности. Она пыталась, искренне пыталась донести до него, что она не просто фамилия, а человек. Она рассказывала ему о своих увлечениях, о любимых книгах, о мечтах. Но Игорь слушал вполуха, его мозг был занят решением задач по математике или анализом литературного произведения.
– Штандер, ты поняла, как это решается? – спрашивал он, не поднимая глаз от тетради.
– Я – Анна – тихо отвечала она, чувствуя, как обида снова подступает к горлу.
– Да какая разница, Штандер! Главное, чтобы ты мне помогла!
И так продолжалось изо дня в день. Анна, как верный солдат, выполняла свой долг, помогая Игорю с уроками, и каждый раз, когда он называл ее "Штандер", в ее душе что-то надламывалось. Она мечтала о том дне, когда он наконец-то произнесет ее имя. Не как случайный набор звуков, а как что-то значимое.
Но Игорь Мяхкий оставался Игорем Мяхким. Он был прямолинеен, как стрела, и не видел смысла в излишних сантиментах. Для него Анна была Штандер, и этого было достаточно. А Анна… Анна продолжала надеяться, что однажды, возможно, в какой-то совершенно неожиданный момент, Игорь поднимет голову, посмотрит ей в глаза и скажет: "Спасибо, Анна." Но пока что, в мире Игоря, существовала только одна Штандер, которая делала домашку. И это была она.
И вот, наступил выпускной. Все суетились, готовились к последнему школьному вечеру. Девочки примеряли платья, мальчики нервно поправляли галстуки. Игорь, как всегда, был в своем репертуаре. Он не участвовал в предпраздничной лихорадке, его мысли были заняты чем-то более приземлённым – как бы не забыть поздравить всех с окончанием школы.
На выпускном вечере царила атмосфера легкой грусти и предвкушения. Музыка, смех, танцы. Анна, в элегантном платье, старалась держаться в стороне, наблюдая за всем происходящим. Она видела Игоря, который, как обычно, неловко топтался у стены, явно не в своей тарелке. В какой-то момент он подошёл к ней. Анна замерла, ожидая привычного: "Ну что, Штандер, как дела?"
Но Игорь сказал другое. Он посмотрел на неё, и в его глазах, обычно таких безмятежных и сосредоточенных на своих делах, мелькнуло что-то новое. Он протянул ей небольшой, мятый конверт.
– Это тебе – сказал он, и Анна впервые услышала в его голосе что-то, кроме деловой хрипотцы.
Она взяла конверт, сердце ее забилось быстрее. Развернув его, она увидела лист бумаги, исписанный его корявым почерком. Это было не сочинение, не решение задачи. Это было стихотворение. Стихотворение о школе, о друзьях, о прощании. И в конце, вместо привычного "Штандер", стояло одно слово: "Анна".
Анна подняла глаза на Игоря. Он смущенно улыбнулся.
– Я… я старался – пробормотал он.
– Ты… ты всегда мне помогала. Я хотел сказать спасибо. По-настоящему.
В этот момент Анна поняла, что Игорь Мяхкий, несмотря на свою прямолинейность и кажущуюся черствость, тоже умеет чувствовать. Просто его чувства выражались иначе, не так, как у других. Он не мог запомнить имена, но он запомнил доброту. Он не умел галантно ухаживать, но он умел быть благодарным.
Она улыбнулась ему, и в этой улыбке было все: и обида, которая наконец-то улеглась, и удивление, и тепло.
– Спасибо, Игорь – сказала она, и впервые за все годы учебы, ее имя прозвучало для него не как простое слово, а как что-то, что он сам произнес.
Игорь кивнул, и в его глазах мелькнула та самая искренность, которую Анна так долго ждала. Возможно, он никогда не станет героем романтических комедий, но в этот вечер, для Анны, он стал кем-то гораздо большим. Он стал Игорем, который наконец-то увидел в ней не просто фамилию, а человека. И это было начало чего-то нового, чего-то, что могло бы вырасти из этой странной, но такой настоящей дружбы.
Лорд Макрешли
Игорь, мальчишка с горящими глазами и неуёмной фантазией, был одержим Фантомасом. Не просто одержим – он жил им. Каждый его поступок, каждая выходка были пропитаны духом неуловимого гения преступного мира, которого он видел не как злодея, а как виртуоза, играющего по своим правилам. И вот, после очередного изгнания из класса за, как всегда, неординарное поведение, в Игоре проснулся не только Фантомас, но и его давняя, но пока еще робкая муза – Мельпомена.
Двери класса, до этого захлопнувшиеся с грохотом, теперь приоткрылись с еле слышным скрипом. В щели показалась голова Игоря, но это был уже не тот Игорь, которого только что выставили за дверь. Его голос, обычно звонкий и немного писклявый, теперь звучал низко, бархатно, с легким французским акцентом, словно он только что вышел из дорогого ресторана.
– Уважаемые господа и дамы – прошептал он, и его слова, словно магические заклинания, просочились сквозь шум и шепот учеников.
– Через пять минут вас посетит сам лорд Макрешли.
В классе воцарилась тишина. Учительница, пожилая и уставшая от проделок Игоря, даже не успела начать свой
