Пётр Ильич, бывший учитель музыки, а ныне — просто пенсионер, считал, что чудеса закончились вместе с советской властью, молодостью и способностью его пальцев бегло бегать по клавишам. Артрит — жесткий дирижёр старости — давно загнал его в узкие рамки тишины и воспоминаний. Его главным развлечением было 31 декабря наблюдать из окна за соседями: вот семья наряжает елку на балконе, вот молодая пара тащит пакеты с шампанским, вот одинокий мужчина, похожий на него самого, выходит покурить.
В этом году наблюдать стало не за кем. Его окна выходили во двор-колодец, а напротив — долгострой, заброшенная бетонная коробка. Соседи же, в основном молодежь, разъехалась по родителям или в теплые страны. Петр Ильич сидел в кресле у холодного камина (газ отключили за долги, но это секрет) и слушал в наушниках запись старого, довоенного вальса. Его мир сузился до размеров комнатки в хрущевке и воспоминаний.
Чудо пришло, как всегда, с неожиданной стороны. Сверху, этажом выше, послышался шум. Не обычный топот, а хаотичный, нервный. Потом – детский плач, приглушенный, но отчаянный. Петр Ильич вздохнул. Новые соседи, молодая семья. Ребенок, наверное, заболел. Он потянулся было за слуховым аппаратом, чтобы отключиться от звуков чужой жизни, но замер.
Плач не утихал. В нем сквозила настоящая паника. И не детская. Это плакала взрослая женщина, просто очень тихо, а ребенок вторил ей. Петр Ильич, кряхтя, поднялся. Долг учителя, пусть и бывшего, оказался сильнее мизантропии пенсионера. Он взял трость и поплелся наверх.
Дверь ему открыла заплаканная девушка лет двадцати пяти с младенцем на руках. В квартире был хаос переезда (коробки, разбросанные вещи), холод и… гробовая тишина. Ни телевизора, ни музыки.
— Извините, дедушка, мы вас побеспокоили? — прошептала она, снова готовая разрыдаться.
— Нет, деточка. Я услышал… А где муж? — спросил Петр Ильич, входя без приглашения.
— У мужа… другая семья. А здесь — отключили свет. И газ. Деньги все ушли на переезд. А у Машеньки… — она прижала к щеке горячий лобик дочки, — температура. И молоко на исходе. Простите, вам не надо это слушать.
Петр Ильич молча осмотрел царящий вокруг беспорядок. Он увидел не лень или неряшливость, а отчаянное бессилие. Увидел себя тридцать лет назад, когда умерла жена, и он остался один с маленьким сыном на руках. Только тогда была работа, коллеги, тепло в батареях.
— Как вас зовут? — спросил он мягко.
— Аня.
— Ну, Аня, первым делом — паника в сторону. У меня есть примус и кастрюлька. Чай будет. И грелка. Вторым делом — ребёнка лечить.
Он спустился к себе и вернулся с древней, но исправной керосинкой, грелкой, обмотанной тряпкой, и пачкой детского пюре, купленного когда-то для внука, который так и не приехал. Аня, остолбенев, смотрела, как этот сухонький старичок, тряся руками, ловко разжигает примус, кипятит воду, готовит смесь.
— Вы… волшебник? — выдохнула она.
— Бывший учитель музыки, — буркнул он. — Играть уже не могу, а суп сварить — могу.
Пока Аня кормила ребенка, Петр Ильич, к собственному удивлению, навел в крошечной кухне минимальный порядок. Потом вытащил из кармана несколько купюр. — На лекарства. Не спорьте. Мне на метро уже ездить некуда, а вам — надо.
Аня заплакала снова, но теперь — от облегчения. А потом спросила: — А что вы играли?
— Фортепиано. Любил Шопена.
— У нас… у меня в коробке есть синтезатор. Старый, детский, — смущенно сказала Аня. — Я когда-то мечтала… но не сложилось.
Петр Ильич посмотрел на коробку. Руки сами собой сжались, вспоминая клавиши. Артрит заныл предостерегающе. «Не сможешь», — сказал внутренний голос.
— Принесите, — неожиданно для себя сказал он.
Они подключили детский синтезатор к портативной зарядке. Инструмент был жалким, с тугими клавишами и электронным звуком. Петр Ильич опустил пальцы. Они не слушались, были деревянными. Он взял простейшую гамму. Фальшивил. Стиснул зубы. Аня смотрела на него с надеждой, а малышка на руках утихла, увлеченная новыми звуками.
И тогда он закрыл глаза. И представил не клавиши, а душу той музыки, что жила в нем. Не виртуозные пассажи, а мелодию. Простую, как дыхание. Он начал наигрывать «В лесу родилась ёлочка». Криво, с ошибками, одной рукой. Потом перешел на старинный вальс «На сопках Маньчжурии». Звук был плоским, но мелодия — живой.
Он играл. Для Ани. Для больной девочки. Для себя. Для тишины в этой холодной квартире. Он играл, и боль в суставах отступила перед чем-то более важным. Он не вернул талант. Он вернул смысл. Смысл быть нужным здесь и сейчас, не как виртуоз, а как человек, который может поделиться последним, что у него осталось — памятью о красоте.
Когда он замолк, в квартире стояла тишина, но уже не пугающая, а мирная. Ребенок уснул.
— Спасибо, — сказала Аня. — Это было самое красивое, что я слышала.
— Вздор, — отмахнулся Петр Ильич, но щеки его порозовели. — Завтра, если свет не включат, приходите ко мне. Суп сварю. И… если хотите, научу вашу дочку, когда подрастёт, «Чижика-пыжика». Для начала сойдёт.
Он ушёл к себе в опустевшую, тёмную квартиру. Но она больше не казалась ему такой пустой. Он зажёг свечу, доставшуюся от жены, и сел в кресло. Из наушников больше не доносилась чужая музыка. Он смотрел на пламя и тихо напевал себе под нос. Он снова был учителем. И это было чудо, скрипучее и тихое, как старый синтезатор, но бесценное.
