Причал ожидания полной луны.

Старый речной причал №3 был похож на сломанный палец, бесполезно торчащий из глинистого берега. Когда-то отсюда отходили «Ракеты» до соседнего города, весело шлёпая по воде под звуки духового оркестра на верхней палубе. Теперь ржавые кнехты утопали в крапиве, доски настила гнили и проваливались, а из-под них доносилось чавкающее, неспешное бульканье воды. Город развернулся к реке спиной, предпочтя ей скоростные трассы. Теперь сюда наведывались только рыбаки-одиночки да подростки с банкой пива, чтобы посидеть на коряге и посмотреть на закат.

Но для Геннадия Петровича, бывшего капитана маленького служебного катера «Водник-12», это был последний порт приписки. Он приходил сюда каждую неделю, точно по расписанию: среда и суббота, в четыре часа. Садился на тот самый провалившийся причал, свешивая ноги над водой, доставал из потрёпанного рюкзака термос с чаем и бутерброд, завёрнутый в вощёную бумагу. И смотрел. На воду, на противоположный берег, заросший ивой, на проплывающие сверху современные белоснежные круизники, похожие на инопланетные корабли. Он провожал их взглядом капитана — оценивающим, чуть ревнивым. Потом вздыхал и отворачивался к своим воспоминаниям.

Он помнил каждый поворот реки на своём старом маршруте, каждый бакен, каждый причальный огонёк. Помнил запах солярки, смешанный с запахом воды и свежевыкрашенных перил. Помнил, как верил, что эта река — его навсегда. Но «навсегда» кончилось вместе с распадом старой системы, приватизацией флота и его собственной больной спиной, которая не позволила переучиться на новые, цифровые суда. Он стал анахоретом своего прошлого, а этот причал — его кельей.

Однажды в среду, уже в сумерках, когда Геннадий Петрович собирался уходить, он увидел женщину. Она шла по тропинке от дачных участков неспешно, почти торжественно, неся в руках небольшой плетёный багажник, какой раньше брали на пикники. Ему показалось странным — дачники сюда не ходили, предпочитая свой, обустроенный спуск к воде. Женщина (лет пятидесяти, строгая, в светлом плаще, несмотря на тепло) дошла до самого края причала, туда, где когда-то был сходня. Поставила багажник на доски, открыла его и достала… свечу. Толстую, восковую, в стеклянном стаканчике. Зажгла её спичкой, пламя затрепетало на слабом ветру. Потом она достала маленькую плетёную корзинку, открыла крышку и стала бросать в воду что-то мелкое, что блестело в последних лучах солнца. Геннадий Петрович присмотрелся. Это были монетки. Не современные, а советские — пятаки, гривенники, копейки.

Он сидел в тени разрушенной будки управления и наблюдал, затаив дыхание. Ритуал длился минут десять. Женщина молча смотрела на воду, куда упали монеты, потом аккуратно затушила свечу, убрала её и корзинку в багажник и так же неспешно пошла обратно. Она даже не заметила его.

Следующая её встреча с причалом была ровно через месяц. И снова в сумерках. И снова со свечой и монетами. Геннадий Петрович, движимый уже не только любопытством, но и каким-то глухим пониманием, в этот раз не стал прятаться. Когда она закончила и повернулась, чтобы уйти, он кашлянул и вышел из тени.

— Простите, — сказал он, снимая старую капитанскую фуражку (он надевал её только сюда). — Я не подслушивал. Я просто… тоже часто здесь бываю.

Женщина вздрогнула, но не испугалась. Она внимательно посмотрела на него, на его фуражку, на рюкзак.
— Вы… вы с катера? — спросила она тихо.
— Бывший, — кивнул Геннадий Петрович. — Капитан. Теперь вот… на берегу.
Он помолчал, глядя на тёмное пятно воды, куда она бросала монеты.
— Это… чтобы назад вернулось? — осторожно спросил он, указывая подбородком на багажник.

Женщина улыбнулась, но улыбка была печальной.
— Нет. Чтобы уплыло. Окончательно.
Она посмотрела на него, словно взвешивая, можно ли говорить. Потом махнула рукой.
— Мой сын. Максим. Он очень любил эту реку. Когда был маленьким, мы жили в тех дачах. Он всё лето пропадал тут, ловил бычков, строил плотики. А потом… потом вырос. Уехал. Стал успешным, занятым. А три года назад… его не стало. Авария.
Голос её дрогнул, но она взяла себя в руки.
— Он завещал развеять прах над водой. Но я… я не смогла отпустить всё сразу. Я привозила горсть. Раз в месяц. И бросала в воду монетки — советские, потому что это время, когда он был счастлив здесь, маленький. Как оплата за проезд в то время. Или как… я не знаю. Как знак.

Геннадий Петрович молча кивнул. Ему нечего было сказать. Слова «примиритесь» или «время лечит» были бы оскорблением. Он просто стоял, держа в руках свою фуражку, и смотрел вместе с ней на воду, которая унесла её сына и его прошлое.
— А свеча? — наконец спросил он.
— Чтобы видеть, куда бросать, — ответила она просто. — И чтобы… не так страшно было в темноте.

Они разошлись молча, но в следующую полнолуние Геннадий Петрович пришёл раньше. Он не принёс свечу. Он принёс два яблока из своего сада и маленькую, потёртую морскую карту этого участка реки, нарисованную от руки ещё в 70-е. Когда она появилась, он молча протянул ей яблоко и карту.
— Это… что это? — удивилась она.
— Это здесь, — он ткнул пальцем в точку на карте, где был обозначен причал №3. — Глубина, течение, фарватер. Чтобы знали, куда… уплывает. Чтобы не в никуда.

Она взяла карту дрожащими руками, рассмотрела аккуратные пометки, бухты, перекаты.
— Спасибо, — прошептала она. — Теперь… теперь я точно знаю.

С тех пор они встречались регулярно. Не каждый раз, когда она приходила (это оставалось её личным ритуалом), но часто. Они сидели на сгнивших брёвнах, пили чай из его термоса, и Геннадий Петрович рассказывал. Рассказывал о реке, какой она была: как пахли штормы, как светились по ночам бакены, как на рассвете вода становилась цвета расплавленного свинца, а чайки кричали, словно ругаясь. Он рассказывал не как ностальгирующий старик, а как летописец. Он давал её сыну, тому мальчику, который любил эту реку, контекст. Не просто воду, а её реку — с историей, с характером, с голосом.

Однажды она принесла фотографию. Мальчик лет десяти, загорелый, в выцветших трусах, с удочкой в руках и ослепительной улыбкой. На заднем плане — тот самый причал, ещё целый, с вывеской «Отход в 15:40».
— Вот он, — сказала она, и голос её впервые звучал не с болью, а с нежностью. — Ваш пассажир.
Геннадий Петрович взял фотографию, долго смотрел.
— Красивый парень, — сказал наконец. — Настоящий речной волк.
Они оба рассмеялись. Смех прозвучал странно в этом заброшенном месте, но он был лёгким.

Последний её визит с багажником случился в октябре, перед самым ледоставом. Она совершила ритуал, но монеток в корзинке было меньше, а свечу затушила почти сразу. Потом подошла к Геннадию Петровичу.
— Я уезжаю, — сказала она. — К дочери, в другой город. Всё. Последняя горсть. Я… я думаю, он уплыл уже достаточно далеко.
— По фарватеру, — кивнул старый капитан. — Течение там хорошее. Ничего не застрянет.
— Спасибо вам, — сказала она, и её глаза блестели. — Вы не знаете, как важно было… поговорить с кем-то, кто его реку тоже любит. Не как мать, а как… как коллега.
Они попрощались, как старые знакомые — с лёгким, чуть неловким рукопожатием.

Геннадий Петрович остался один. Зима закрыла реку льдом, причал замело снегом. Но он продолжал приходить. Теперь он приходил не только за своим прошлым. Он приходил и за её. Он сидел на своём месте и смотрел на лёд, представляя, как далеко под ним, в тёмной, холодной воде, плывут медные монетки — пятаки и гривенники — по нарисованному им от руки фарватеру, унося с собой чужую, разделённую с ним боль.

Причал №3 по-прежнему был заброшенным и никому не нужным. Но для двух людей он на время стал портом, где можно было разгрузить самое тяжёлое — память, за которую цепляешься, и отпустить её в плавание по течению времени. И в тишине этого места, нарушаемой лишь криком одинокой чайки или треском льда, теперь жили две истории, сплетённые в одну — историю воды, которая принимает всё: и ржавые якоря, и детские смехи, и материнские слёзы, и тихие рассказы старого капитана. И несёт это дальше, к морю, где все реки и все истории рано или поздно встречаются.