О них уже знали. Едва Лариса произнесла свою фамилию в окно регистратуры, как молоденькая медсестра сказала:
– Да, да, мне передали. Андрей Строганов? Его вчера перевели в общую. А сейчас он в комнате для свиданий. Нина, проводи посетителей, – сказала она, передавая эстафету такой же молоденькой и симпатичной медсестре.
Пока они шли вслед блондинке-медсестре, одетой с изяществом в белый халат и чепчик, Лариса опять с неприязнью анализировала этот запредельный мир. Больница вообще была в корне не приемлема для неё – словно это был вызов всему здоровому и гармоничному в нашем мире, словно люди попадали сюда не излечиваться, а наоборот, травмироваться, уродоваться и умирать. Волею судеб ей всё-таки приходилось навещать иногда родных и знакомых, но в этом диспансере и запах, и вся аура пространства была особенной, какой-то тайно-подстерегавшей, казалось, и вам отсюда не выйти, и остаться. Но не в прежнем образе, не в своём уме, а лишённым того и другого навсегда. Тем более удивительно было видеть среди медперсонала таких изящных и симпатичных медсестёр.
Комната для свиданий, куда они вошли, была маленькая, всего с тремя креслами и столиком меж них, и Андрея пришедшие сначала не заметили, он буквально утонул в одном из них, сидя в большой для него пижаме. Владиславу он вообще показался каким-то подростком – щуплым и невзрачным.
– Андрей, к вам пришли, – сказала медсестра Нина, – и Андрей безразлично открыл глаза. – Вот звонок на вызов, – сказала она на прощанье посетителям, ретируясь.
– Андрюша, это я, твоя Лариса, – начала девушка сразу. – Ты опять меня не узнаёшь?
А это Владик, мой знакомый. Мы пришли проведать тебя. Как ты, хоть что-нибудь вспомнил про себя?
Андрей по-прежнему безразлично смотрел на Ларису, затем перевёл взгляд на Владислава, и вновь закрыл глаза. Вадим вспоминал слова Ларисы, они нужны ему были для настройки: «У Андрея обширная амнезия и синдром Котара – он воображает себя мертвецом. Удивительно, как он остался в живых. Десантник, который был рядом с ним и наступил на мину – его собирали по частям – а у Андрея всё целое, только от человека в нём не осталось ничего… Врачи уверяют, что он безнадёжен, дальше будет ещё хуже».
Лариса заплакала:
– Андрюшенька, скажи хоть что-нибудь.
Андрей снова открыл отсутствующий взгляд. Вдруг лицо его в страхе исказилось.
– И ты, и ты, – он поочерёдно показал пальцем на Ларису, и на Владислава. – Вы тоже мертвецы!
– Андрюша, нет, мы живые, и ты живой. Ты только всё вспомни про себя.
Андрей отчаянно замотал головой, из глаз его полились слёзы. Он вдруг перешёл на доверительный тон:
– Я таю, понимаешь, я таю. Во мне остаётся всё меньше от меня… Я ухожу – и никак не могу себя здесь удержать…
Он закрыл глаза ладонями и из-под них произнёс:
– Мне бы ослепнуть – и не видеть, больше ничего.
Владислав вопросительно посмотрел на Ларису и та молча кивнула. Он сказал ей:
– Выйди, мне нужен контакт с ним один на один.
Назад они шли молча, и она, вся дрожа, спросила:
– Надежда есть?
Владислав отвечал ей спокойно, как профессионал:
– Я просканировал его мозг, и душу, если её можно её так назвать. Он не просто не хочет жить, как личность, он уже мёртв. Через несколько дней за сознанием последует и тело. А я… опоздал. Я всего лишь утолил его боль.
– Но ведь ты маг, – сказала Лариса.
– Мертвецов воскрешать я не умею, – ответил ей Владислав.
Уже сидя в машине, Лариса спросила:
– Как ты нашёл меня в Контакте?
– Есть такая вещь – интуиция, её не объяснишь.
Она закурила и сказала ещё:
– Он был детдомовский. А я была единственная у него.
Вдруг Владислав произнёс неожиданное:
– Спасибо тебе – и от него и от меня.
– За что?- не поняла она.
– За эти слова на твоей странице: «Приди и утоли».
Мысль, догадка, пронзили её гораздо быстрей, чем он ожидал. Она, то ли с ужасом, то ли в благоговении произнесла:
–Ты или чёрный слишком, или прозрачный, но ты – не человек.
– Сейчас в ходу слово экстрасенс,– отвечал Владислав устало. – Но это слово не моё. Скорее, я повелитель звуков, дирижёр.
Она подумала и сказала:
– Музыка – твоя панацея ото всех бед?
– Каждый из нас творитель ритмов – нашей любви, наших вздохов, наших песен. А ему обрубили всё – память, тебя, любовь. Никаких песен больше нет. Осталось только тело. Нечто похожее на извив. И в этом его боль. А я пришёл и утолил эту боль, как неразрешимлсть. Он уйдёт в ритме извива – ускользая от жизни, от её болей, от её людей. В самый правдивый мир.
Лариса заплакала и сказала:
– Не знаю, как я дальше буду с этим жить. Что я представляю без него?
Он же с грустью подумал: «Ну, это ты переплачешь, переговоришь». Потом мысль его перенеслась далеко-далёко. «Сколько пройдено, сколько ещё идти на зов», – из дали той пришли слова. Однако ей Владислав не сказал больше ничего.